Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла
твердеет воздух от зарубок
и всюду каменная рыба
висит душой поражена
* * *
время терпко: тебя не промолвлю пока
обрастая налётом небесного мела
я ещё только свод немоты потолка
трилобитный початок соборного тела
время – сумрак и глина ребристых аркад:
снится холод под утро и буквы предела —
в голубиное крошево готики белой
замерзает твоя хрупколётная ка
потерпи! я вернусь говорить на века
всею тяжестью дней ударяясь о небо —
как растительно выгнуты здесь облака
и окрепшего воздуха выпучен невод
где растут имена как моллюски в садках —
стрекоза и печаль наша хрупкая небыль
что в крови шевельнётся сочащийся стебель
и отнимут рассудок цветы и река
* * *
чтоб только мама шила мыло —
и жизнь сквозь азбуку течёт:
что знал задумчивый крючок,
что буква бедная любила?
а то, что мама мочит машу,
или совсем наоборот,
и то, что папе светят нары, —
родная речь, навечно наша,
в стихи вмещающая свару, —
весь коммунальный разворот.
певец крысиного стакана,
молчун законного жилья, —
гляди, как водка льётся, гля, —
но только поровну лия,
иначе будет страшно странно.
никто не покоробил, и
всё то, что дождик окропил, —
к утру приглажено морозом;
так: молча водку я допил,
покуда тима делал розу.
* * *
ещё наша судьба в круглосуточном говоре клеток
в шуме крови и чисел в двойных погремушках часов
как в чужой толчее уцепившись хотя бы за лепет
телеграфную спешку касаний тянуть между слов
дневниковые соты растут и сплетаются ветви
в этом клеточном сговоре времени с шелестом снов —
закольцованный кровью колотится воздух в просветах
и таращится сердце из голой грудины лесов
как на смерть замирает листва – отворите мне веко!
ещё наша судьба разомкнуть на запястьях число
пока осень играет в разломах цветущего света
в призматических сумерках твердорастущих как соль
умирает листва как пехота последнего ветра
где в развалинах зрения мир и язык невесом
где ресничный букварь повисая на кромках ответов
заусеницы смысла срезает как цвет с голосов
* * *
осень ранняя всегда —
по пустым объёмам света
дни гуляют все в трудах
все в царапинах от веток;
в рамах вынутого лета
целовальная слюда —
мы проснёмся: но – когда?
вечер, бабочка, вода….
время, девочка, столетник…
ты земля сама в ответах
тёмный шелест – внятный в детях
в сладко связанных рядах:
мокрый воздух мёрзлый птах…
понимаешь? всё как лепет
повторяемый и так:
осень ласковая лета
* * *
вот осень, ангел, день какой уже
ни всадника ни зги в её прицеле
ни сгусточка в сплошном туманном теле —
дышу в стекло живу в стекле в душе
в двойных крестах пометок: осень день —
который год который год застрелит
сорвав кольцо рванув затвор на зверя
храпящего в снегу в душе везде…
в душе в снегу охотники и сквозь
костры и лай – весь мир в утробной сфере
где крепкий сруб где дымный корень вереск —
он под рукой изогнутая трость
легко дырявит кальку дальних рек
как пуповину свившуюся делит:
вот край повис вот лист скользит неделю —
вот-вот и осень, ангел, воля, век
* * *
зёрна в глине как память початка —
затекающих дёсен зима
где тебя не хватает – ты там
где на оттиске полость и тьма
и луна на незрячей сетчатке
где отчётливо выпуклый март
или хрупкая рек распечатка —
эти зёрна и клинья брусчатки
и шершавых объятий дома
память клеточна сетчата в лунках
или просто не сходит с ума
что сегодня зима в переулках
что ладошка теплея сама
пять горошин оставила гулких
* * *
возьми мой день какой он есть —
соцветье случая и дыма —
под коркой пепельного клина
теплится будущая весть
и осыпается как глина
и осень сыпется с небес
и всё небесное доныне —
пустое здесь пустое имя —
бумажный тлеющий зевес
то речи выгоревший срез
то слова всплывшая крупица —
смотри – в стекле повисшем здесь
и день свивающийся весь
и света цепкая больница
* * *
мой близнец, божевольная золушка, —
в пепле губы, в крови ли рукав, —
ни на убыль, ни, горе, ни в прошлое
не исходишь, – заложница, зёрнышко
в недозволенной мгле языка —
время терпко, – и то: не тревожь его,
однокровный, родной мой ахав, —
сколько можно утюжить подошвами,
излечимы ли наши срока?
нет, не устричный мрак чудака
и не пушкинский бред о психушке, —
просто страх перед ухнувшей двушкой
и молчанием – наверняка:
просто страх перед ржавой копейкой.
жизнь, как жизнь: то ли рыжею кепкой,
то ли клёвым словечком «жакан»
враз кишки обнажит, – ну, аркань, —
жбан поставлю! – шарахни, но метко,
ты же знаешь, я сильно учён, —
мне что двушка, что вышка, что пёрышко, —
только чтоб не молчал телефон,
только бы не молчал телефон,
мой близнец, божевольная золушка.
Елена Пестерева. Меж дымом и домом
[51]
© Елена Пестерева, 2023
Водной из статей поэт и литературовед Олег Юрьев неожиданно спросил читателя: «Вы верите во Львов? Я – нет»[52]. Неизвестно, верил ли Юрьев в какие-нибудь города, кроме Петербурга, но указание на «слепое пятно» вместо Львова – верное. В австрийский Лемберг верить легко (а то где бы ещё появиться на свет Захер-Мазоху). В польский город Львув, даром что Молотов именовал всю Польшу «уродливым детищем Версальского договора», – тоже неплохо верится (а то где бы ещё родиться Лему). Советского города Львова в исторической памяти нет, но есть миф. Выдумка-Леополис[53].
По переписи населения 1931 года, родной язык 63 % населения Львова – польский, второе место занимает идиш. Русский тоже есть, но в числе «других». А в переписи 1989 года в графе «национальность» слово «русский» написало целых 16 % населения. Эти русские появились во Львове до Второй мировой войны, в 1939 году, в результате раздела Польши по пакту Молотова-Риббентропа. За тридцать послевоенных лет в городе выросло поколение, получившее среднее и высшее образование на русском языке (преподавание в вузах велось на двух языках в почти равной пропорции), но находившееся, по большому счёту, в чужой языковой среде. В начале
