Пол Теру - Старый патагонский экспресс

— Мистер!

— Простите, я спешу на поезд.

— А когда он отходит?

— Через час.

— Но это же целая куча времени! Мистер!

Беспризорники, старухи, калеки, торговцы лотерейными билетами, разряженные юнцы, продавцы выкидных ножей, бары с текилой и грохочущей музыкой, отели с кишащими в постелях клопами — все это совершенно выбило меня из колеи. Признаюсь, меня чем-то заворожила вся эта свистопляска, однако я слишком боялся, что плата за мое любопытство может оказаться несоразмерной. «Если вас не интересует это, — сказала милая девчушка, самым соблазнительным образом задирая свою юбочку, — то зачем вы вообще здесь оказались?»

Это был хороший вопрос, и, не найдя на него ответа, я предпочел удалиться. Я отправился в кассу Мексиканской железной дороги, чтобы купить билет на свой поезд. Город находился в откровенно плачевном состоянии: мне не встретилось ни одного дома со всеми стеклами в окнах, ни одной улицы без брошенной машины, ни одного переулка без кучи отбросов. И в этот мертвый сезон, когда никто даже не пытался приукрасить его для туристов, он производил самое отталкивающее впечатление. Но ведь это наш базар, а не мексиканский. Каков купец — таков и товар.

Но были здесь и нормальные жители. Когда я платил за место в «Ацтекском орле», то мельком упомянул вежливой и обходительной дежурной, что только что вырвался из Зоны.

Она закатила глаза и сказала:

— Хотите, я вам признаюсь? Я не знаю, где это место.

— Совсем рядом. Всего в…

— Нет, не надо. Я живу здесь два года. Я знаю, где мой дом, где моя работа и где моя церковь. И этого мне довольно.

Она сказала, что я с большей пользой проведу время, если посмотрю на местные сувенирные лавки (она называла их «курио»), а не буду ошиваться в Зоне. И я воспользовался ее советом по пути на вокзал. Среди предложенных мне сувениров, конечно, преобладали корзинки, открытки и выкидные ножи. Но также я увидел пластиковых собачек и Иисусов, и резные женские портреты, и всевозможные украшения для церкви — в том числе и венок из роз толщиной с корабельный канат и с цветками размером с бейсбольный мяч. Он висел на копьях чугунной ограды, и рядом красовались фигурки святых, изуродованных аляповатой краской. И на каждом предмете имелась табличка: «Сувенир из Нуэво-Ларедо». Самое смешное, что все эти «курио» имели одно-единственное предназначение — служить доказательством тому что вы здесь побывали: кокосовый орех, вырезанный в виде обезьяньей морды, глиняная пепельница, сомбреро — они были совершенно бесполезны без этой подписи с названием Нуэво-Ларедо, однако выглядели намного более вульгарно, чем все, что мне пришлось увидеть в Зоне.

Возле вокзала расположился человек, выдувавший стеклянные трубочки и гнувший из них модели автомобилей. Его отточенное ремесло показалось мне настоящим искусством, но результат — всегда одна и та же модель — разрушил все очарование. Эта тончайшая работа, это хрупкое стекло требовали многих часов кропотливого труда, вполне способного создать нечто прекрасное, но завершавшегося очередным пошлым сувениром. Он когда-нибудь делал что-то еще?

— Нет, — сказал он. — Только эту машину. Я видел картинку в журнале.

Я спросил, давно ли он видел эту картинку.

— Никто еще не задавал мне такой вопрос! Это было лет десять назад. Или больше.

— А где вы научились работать со стеклом?

— В Пуэбло, не здесь, — он на миг оторвал глаза от своей горелки. — Не думаете же вы, будто можно чему-то научиться здесь, в Нуэво-Ларедо? Это одно из традиционных ремесел Пуэбло. Я научил ему и свою жену, и детей. Моя жена делает маленькие пианино, а мой сын — животных.

Снова и снова одно и то же: машина, пианино, животные. Это не так разочаровывало бы меня, если бы речь шла о механизированном массовом производстве каких-то предметов быта. Но столь совершенное мастерство и терпение, растраченные на какой-то хлам… Это выглядело непростительной тратой ресурсов — впрочем, немногим отличаясь от Зоны, которая превращала милых робких девушек в алчных развратных фурий.

Накануне днем мне пришлось оставить свой чемодан в привокзальном ресторане. Я напрасно пытался найти камеру хранения. Девушка-мексиканка отодвинула в сторону свою тарелку с бобами и сказала: «Вот, держите». И протянула мне клочок бумаги, а своей помадой намалевала «Пол» на моем чемодане. Я понял, что больше не увижу свой багаж.

И теперь, в тщетной попытке все же получить чемодан назад, я протянул обрывок бумаги другой девушке, оказавшейся за стойкой. Она рассмеялась и подозвала косоглазого мужчину, чтобы показать бумагу ему. Косоглазый тоже весело расхохотался.

— Что тут смешного? — поинтересовался я.

— Мы не можем прочесть, что она написала, — сообщил косоглазый.

— Она написала по-китайски, — сказала девушка. Почесывая живот, она продолжала разглядывать бумажку. — Что это значит: пять или пятьдесят?

— Давайте считать, что пять, — предложил я. — Или спросим у нее. Она где?

— Она… — Теперь косоглазый заговорил по-английски… — Она почла гуляй!

Тут они оба просто закатились от хохота.

— А мой чемодан, — напомнил я. — Он где?

— Нету, — выдала девица, но не успел я и рта раскрыть, снова захихикала и вынесла его из кухни.

Спальный вагон в поезде «Ацтекский орел» оказался в самом хвосте состава, и я совершенно выбился из сил, пока дотащился до него. Мои английские непромокаемые туфли, специально приобретенные для этой поездки, насквозь промокли, и моя одежда тоже была сырой. Я, как носильщик-кули, водрузил чемодан на голову, но это привело лишь к приступу мигрени и потокам холодной воды, устремившейся мне за шиворот.

Человек в черной форменной тужурке заступил мне путь.

— Вы не можете войти в вагон, — заявил он. — Вы не прошли таможню.

Это было правдой, хотя я понятия не имел, как он мог об этом узнать.

— А где у вас таможня? — спросил я.

Он показал на тот конец платформы, откуда я пришел, и недовольно буркнул:

— Там.

Я снова водрузил чемодан на голову, решив, что промокнуть сильнее мне уже не грозит, и вернулся к вокзалу.

— Таможня? — спросил я. Дама, торговавшая жевательной резинкой и уплетавшая печенье, весело расхохоталась. Я обратился с вопросом к маленькому мальчику. Он отвернулся, пряча лицо. Я спросил у человека с планшетом в руках. Он сказал:

— Ждите.

Дождь сочился через дыры в навесе над платформой, и мексиканцы привозили тележки со своим багажом и закидывали его прямо в окна второго класса. И даже с ними вместе для фирменного экспресса с солидной репутацией набиралось до смешного мало пассажиров. Убогий вокзал был совершенно безлюден. Продавщица жевательной резинки болтала с продавщицей жареных цыплят. Босоногие дети играли в волчок. Дождь не прекращался — и это был не омывающий поток небесной влаги, но темная завеса, поглотившая мир, словно на нас падали хлопья черной сажи, пятнавшие все, к чему прикасались.