Анри Барбюс - Сталин

Сталин брал на себя ответственность, но требовал и власти, как требует ее всякий, кому она нужна для дела. Вот какой факт сообщает нам тот же предатель Носович: «Когда Троцкий, обеспокоенный разрушением с таким трудом налаженного им управления округов, прислал телеграмму о необходимости оставить штаб и комиссариат на прежних условиях и дать им возможность работать, то Сталин сделал категорическую и многозначащую надпись на телеграмме: «Не принимать во внимание». Так эту телеграмму и не приняли во внимание, а все артиллерийское и часть штабного управления продолжали сидеть на барже в Царицыне».

Чтобы проследить за выполнением своих приказов и навести большевистский порядок, Сталин лично отправляется на фронт, который к тому времени растянулся на 600 километров. Этот человек, который никогда не был на военной службе, обладал таким организаторским гением, что он сумел понять и разрешить самые сложные и трудные специальные вопросы (хотя критическое положение, ухудшавшееся с каждым днем, чудовищно усложняло их).

«Помню, как сейчас, — пишет Ворошилов, — начало августа 1918 г. Красновские казачьи части ведут наступление на Царицын, пытаясь концентрическим ударом сбросить красные полки в Волгу. В течение многих дней красные войска во главе с коммунистической дивизией, сплошь состоявшей из рабочих Донбасса, отражают исключительной силы натиск прекрасно организованных казачьих частей. Это были дни величайшего напряжения. Нужно было видеть товарища Сталина в это время. Как всегда, спокойный, углубленный в свои мысли, он буквально целыми сутками не спал, распределяя свою интенсивнейшую работу между боевыми позициями и штабом армии. Положение на фронте становилось почти катастрофическим. Красновские части под командованием Фицхалаурова, Мамонтова и др. хорошо продуманным маневром теснили наши измотанные, несшие огромные потери войска. Фронт противника, построенный подковой, упиравшейся своими флангами в Волгу; с каждым днем сжимался все больше и больше. У нас не было путей отхода. Но Сталин о них и не заботился. Он был проникнут одним сознанием, одной единственной мыслью — победить, разбить врага во что бы то ни стало. И эта несокрушимая воля Сталина передавалась всем его ближайшим соратникам, и, невзирая на почти безвыходное положение, никто не сомневался в победе.

И мы победили. Разгромленный враг был отброшен далеко к Дону».

То же мрачное положение, та же эпопея на восточном фронте, в Перми.

К концу 1918 года этот фронт был в исключительно опасном, почти безнадежном состоянии.

3-я армия поддавалась, ей пришлось сдать Пермь. Под жестокими ударами противника, наступавшего полукольцом, эта армия к концу ноября была окончательно деморализована. Итог последних шести месяцев, — бои шли, не прекращаясь, — был потрясающим: отсутствие резервов, необеспеченность тыла, отвратительно налаженное продовольствие (29-я дивизия пять суток отбивалась буквально без куска хлеба); при 35-градусном морозе, полном бездорожьи, огромной растянутости фронта (более четырехсот километров), при слабом штабе «3-я армия оказалась не в состоянии устоять, против натиска превосходящих сил противника».

К тому же бывшие офицеры, недавние царские слуги, массами изменяли, и целые полки, измученные бездарным или пьянствующим командованием, сдавались противнику.

Тогда произошла катастрофа: беспорядочное отступление — триста километров за двадцать дней, — потеря 18 000 бойцов, десятков орудий, сотен пулеметов. Противник приближался, угрожая Вятке и всему восточному фронту.

Ленин телеграфирует РВСР: «Есть ряд партийных сообщений из-под Перми о катастрофическом состоянии армии и о пьянстве. Я думаю послать Сталина …».

ЦК послал Сталина и Дзержинского. Свою основную задачу — «расследование причин сдачи Перми» — Сталин отодвинул на второй план, а центр тяжести своей работы перенес на принятие действенных мер по восстановлению положения. Положение оказалось еще хуже, чем предполагали, и Сталин телеграфно сообщил об этом Председателю Совета Обороны, Ленину, требуя немедленных подкреплений, которые позволили бы встретить опасность. Неделю спустя он посылает отчет о причинах сдачи Перми и вместе с Дзержинским предлагает целый ряд мероприятий по поднятию боеспособности 3-й армии. Со свойственной ему быстротой и решительностью он провел все эти многочисленные военные и политические меры, и в том же месяце (январь 1919 года) дальнейшее продвижение противника было приостановлено, восточный фронт перешел в наступление, и на правом фланге был взят Уральск.

В подобной же трагической обстановке находилась весною 1919 года и 7-я армия, сражавшаяся против белых полчищ Юденича, которому была поставлена Колчаком задача «овладеть Петроградом» и оттянуть революционные войска с восточного фронта.

При помощи белоэстонцев, белофиннов и английского флота Юденич перешел в неожиданное наступление и создал реальную угрозу Петрограду.

Сверх того он имел союзников в самом Петрограде: там был обнаружен заговор, нити которого находились в руках военных специалистов, служивших в штабе западного фронта, в 7-й армии и кронштадтской морской базе.

Юденич наступал на Петроград, а в это время Булак-Балахович добился ряда успехов на псковском направлении. Измена и дезертирство все умножались. Гарнизоны фортов «Красная горка» и «Серая лошадь» открыто выступили против советской власти. Расстояние между белыми и Петроградом сокращалось, советские части отступали. За границей рабочие лихорадочно ждали известий и в тревоге, в ярости, в отчаянии стекались на массовые собрания (Вы помните это, французские товарищи!).

Центральный комитет послал Сталина, и он в три недели успешно организовал революционное сопротивление: через двадцать дней расхлябанность и растерянность частей и штаба были ликвидированы. Мобилизуются питерские рабочие и коммунисты. Дезертирство пресечено в корне. Враг остановлен и разбит, изменники уничтожены.

Сталин лично руководит военными действиями. Вот что он телеграфирует Ленину: «Вслед за „Красной горкой“ ликвидирована „Серая лошадь“ … идет быстрый ремонт всех фортов и крепостей. Морские специалисты уверяют, что взятие „Красной горки“ с моря опрокидывает всю морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие „Горки“ объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой».