Николай Смирнов - Золотой Плес

Писать нужно именно так - просто, не задерживаясь на подробностях, находя и выделяя основное, наполняя картину светом и воздухом, подчиняя замысел только одному: ощущению природы, всемерному выявлению ее красоты. И опять: нужно учиться и учиться.

Художник работал и учился с крайней настойчивостью, преодолевая подвижническим упорством непрерывные лишения, целые дни проводил у холста, у мольберта, странствовал по музеям и галереям, изучал, творчество барбизонцев, даже копировал Коро. Чтобы ближе и непосредственнее ознакомиться с Коро, творчество которого, бесспорно, обогащало его, Левитан даже изучил французский язык - со своей обычной и быстрой настойчивостью.

К тому времени, когда он приехал в этот волжский городок, Левитан ясно сознавал свой рост, свой художественный опыт. Но, оглядываясь на то, что было создано, опять испытывал горечь: все это - только начало, только ученичество, свежее и молодое обещание расцвета. Да и будет ли когда-нибудь этот расцвет, не останется ли он только талантом, «подающим надежды»? И сколько же внутренней силы, а главное - любви к искусству и преодолевающей все работоспособности требовалось для того, чтобы в конце концов стать одним из самых лучших русских художников-пейзажистов?

Из всего, что было создано до приезда в Плес, ему, в сущности, были дороги только две картины: осенний день под Москвой, в Сокольническом парке, и вечер на Волге - память о первом (неудавшемся) путешествии по великой русской реке.

Картины, только что написанные в Плесе, - кладбищенская церковь на закате и горячий летний день - не удовлетворяли художника до конца, он находил в них некоторую недосказанность, но радовали тем бодрым подъемом, с которым писал их.

Подъем и бодрость все росли, усиливались. Они рождались и укреплялись в каждодневных прогулках, в поездках по Волге, в охотничьих скитаниях, в заботливости и дружестве Софьи Петровны, в нескончаемых солнечных днях, в гостеприимном радушии Плеса.

- Доброго здоровья, Исаакий Ильич! - неизменно

здоровался при встрече с художником какой-нибудь порт-. рой или сапожник, бородатый и степенный человек в вы - цветшей рубахе и старом картузе.

Оглядывая картину или охотничий ягдташ, он привычно делился городскими новостями, и художник в беседах с ним чувствовал непринужденность и простоту. И наоборот, в разговорах с купцами Исаак Ильич, за редкими исключениями, испытывал стесняющую неловкость и отчужденность: в их манере разговаривать, в их взглядах сквозили снисходительная настороженность, потаенная усмешка.

Плес стал колыбелью и родиной заслуженной славы художника. «Серия волжских этюдов и картин послужила основой настоящей известности Левитана», - отмечал впоследствии один из его друзей М.В.Нестеров.

Вслед за портретом Софьи Петровны художник начал писать березовую рощу в солнечный день. Роща, зеленевшая под самым городом, привлекала раскидистой густотой, теплой глушью. Наверху, над деревьями, сверкал полдень, зной, - солнце, обливавшее вершины, весело скользило по белизне стволов, путалось и замирало в неустанно движущихся ветвях, пятнами сыпалось по некошеной траве. Все плыло и струилось, напоминало о качелях, горячо пронизывало той обостренной зоркостью всех способностей и чувств, которая всегда несет с собой творческую радость.

Художник осматривался: зелень вверху обесцвечивалась, наливалась почти апельсиновой желтизной, ниже, в густоте ветвей, принимала васильковый тон, а на земле, слабо и редко обрызганной солнцем, опять смягчалась, давая лиловый отблеск.

Исаак Ильич дышал жарким лесным запахом, с улыбкой следил за бабочкой, трепетавшей на лакированном ящике с красками, слушал распевающую поблизости иволгу - и работал, работал, вкладывая в каждый мазок блеск и счастье лета, теплоту и радость человеческого сердца. И вот наконец он отбросил кисть, на мгновенье прикрыл рукой изнеможенные глаза и, лежа в траве, стал смотреть на картину - уже как бы посторонним, изучающим и оценивающим взором.

Картина, горевшая маслом, казалась странно живой, полной светоносного тепла, снизу доверху затопившего полуденную рощу.

На первый взгляд она несколько одноцветна, но - если всмотреться - в каждом древесном стволе не только чувствуется, но и различается вся многоцветная игра щедрых солнечных лучей. Главное же - она насквозь пронизана световым ликованием лета, сплошь залита древней языческой радостью.

Исаак Ильич, конечно, сознавал, что ему в этой картине удалось в какой-то мере разрешить творческую тайну - достичь при скупости средств щедрости результатов, - но опять не был доволен до конца. И опять тянуло к кисти, к тому, чем жило все его существо, - к творчеству, к горькому и радостному труду. Как это мучительно, но и безмерно хорошо - обдумывать новую картину, до подробностей видеть ее в просторе воображения, растирать, сидя перед холстом, пахучие краски, оттягивать начало работы, стараясь сразу же взять верный и твердый тон, и, наконец, наносить первые пятна, все больше и больше возбуждаясь от их пестроты, чувствовать охотничью зоркость глаз, сосредоточенных в каком-то неутомимом прицеле!

Он писал теперь цыганский табор, возвращаясь мыслями и чувствами к недавнему счастливому охотничьему вечеру, видя молодую цыганку у кочевого вечернего костра. Картина писалась с этюда; художник работал у окна, которым ходила и шумела, жасминной пеной раскипаясь на горячих прибрежных камнях, солнечная Волга. Был ослепляющий жар, сухой и* пламенный ветер, чистое небо, а за всем этим - какое-то непередаваемо интимное ощущение скитальческой вольности: убаюкивающее покачивание телеги, отдых на глухой лесной поляне, в сквозящей тени шатра, восточная тоска дикой, протяжной песни. Художник, вспоминая пушкинских «Цыган», все обострял зрительную и душевную память, все легче и свободнее рассыпал по оживающему полотну вечерние краски, опять стараясь достичь через внешнюю скупость всеобъемлющей полноты. Работая над этой картиной, он восстанавливал - переживал во второй раз - весь тот день в заволжских лесах, разрешившийся встречей с цыганами, пляской Маринки у костра, соприкосновением с чем-то безмерно отдаленным - с тысячелетней поэзией бездомного, бедного народа. Картина написана в вечернем свете - в желтых тонах костра и заката - и, как исключение, заполнена человеческими фигурами.

Ничего необычайного и яркого в природе - скромная простота уходящего летнего вечера, никаких украшений и цветистости в людях - одинокая скудость, первобытная нищета существования. А надо всем этим - спокойствие и грусть, тепло костра и шатров, запах сумеречных берез, ягодная свежесть.