В. Н. Кривцов - Отец Иакинф

— Помилуйте, ваше преосвященство! Как можно заподозрить меня в толикой неблагодарности! Мне ли, преданнейшему послушнику вашему, не знать, что неблагодарность сердце точит. Да где бы ни оказался я по воле божией, всюду с признательностью буду вспоминать службу под вашим высокопреосвященным руководительством…

Суровое лицо владыки смягчилось.

— Ну читай, читай!

Иакинф снова погрузился в чтение бумаги. В конце указа стояло: "В прочем же Святейший Синод надеется, что он, Иакинф, трудами своими и поведением оправдает сей выбор, и по мере того Святейший Синод не оставит в свое время учинить ему воздаяние…" — и знакомая подпись Амвросия, митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского…

Любезный Амвросий! Как и возблагодарить его за столь неизменное расположение!

Эго как раз то, чего он давно добивался. Прощай, Казань! Начинается новая жизнь!

Служка внес самовар. Сладко потянуло дымком березовых углей. Шумно клокотала и билась в самоваре вода, с задорным посвистом вырывался из-под крышки пар.

Владыка приказал подать вина.

— Что ж, сыне, выпьем за новый сан и за путь твой долгой, — сказал Серапион, наливая Иакинфу рома, а себе мадеры. — Ты на меня не гляди. Лета не те. Ты хоть и богат делами, да млад годами, и ром тебе даже пользителен. А я уже не дерзну: утроба не принимает. За компанию мадеры выпью — так, для блезиру.

Никогда еще не видал Иакинф грозного владыку таким ласковым и обходительным. Ему не раз доводилось бывать на архиерейских службах, праздничных приемах, на экзаменах в академии. И всякий раз прибытие преосвященного возвещалось колокольным звоном. Подъезжала карета, запряженная четверкой цугом, распахивались дверцы, ректор и префект бросались поддержать владыку и при выходе из кареты, и на ступенях устланной алым сукном лестницы. Раздавши благословения, поддерживаемый под руки, архиерей с величавой осанкою неторопливо шествовал по коридорам, наконец, распахивались перед ним двери в актовую залу, все разом подымались, и академический хор дрожащими в трепете голосами исполнял "Царю небесный" или "Днесь благодать святаго духа нас собрала". И все, включая и спесивое академическое начальство, сгибались и простирались ниц перед суровым архипастырем.

А сейчас владыка сидел перед ним запросто, облаченный не в пышные архиерейские одежды, а в легонькую домашнюю ряску, и, потягивая мадеру, доверительно рассказывал про Вениамина Иркутского. Они были знакомы, оказывается, весьма коротко — оба учились в свое время в Санкт-Петербургской академии. Потом Вениамин, еще под светской фамилией Багрянского, был послан для окончания наук в Геттинген и Иену, а по возвращении состоял проповедником при дворе теперь уже в бозе почивающей императрицы.

— Да-а, давненько не видались, — говорил Серапион. — В семьсот восемьдесят девятом году в соборе Александро-Невской лавры, в присутствии государыни, в сан епископский нас посвятили. А вскорости я был возведен на кафедру в Курск, а Вениамин — в Иркутск. Вот с той поры и не сподобил господь свидеться. Как теперь — не ведаю, а в те годы здоровье у преосвященного было цветущее, а нрав строгий и вспыльчивый.

Рассказ Серапиона даже приободрил Иакинфа. Ну нрав нравом, а то, что Вениамин учился в университетах Иены и Геттингена, Иакинфу польстило. По всему видно — человек просвещенный. Под началом у такого и служить будет, надо думать, приятно.

Возвращался от владыки Иакинф в настроении превосходном. Им овладела охота немедля пуститься в путь — тотчас, как только посвятят в сан архимандричий. И прощай, Казань!

А как же быть с Наташей?

Но приятная теплота от выпитого рома разливалась в желудке, город, кремлевские башни, очертания монастыря подернулись легкой зыбучей дымкой, все расплылось слегка, и то, что час назад пугало неодолимостью, смешило теперь своей нелепицей. Все препоны казались теперь ничтожными, все затруднения и преграды вызывали лишь усмешку.

Он миновал монастырь и повернул к Кабану.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Двадцать первого марта 1803 года министр внутренних дел действительный тайный советник граф Виктор Павлович Кочубей был на докладе у государя.

Александр I сидел за столом, на котором, кроме массивного письменного прибора с большой хрустальной чернильницей и десятком свежеочиненных по его руке перьев, ничего не было. Затянувшийся доклад утомил императора, и он поглядывал на часы. Стрелка приближалась к половине девятого, а в девять его величество отправлялся на Дворцовую площадь, где ежедневно присутствовал на разводе.

Оставалось одно, но щекотливое дело, и граф не знал, с чего и начать. Донесение губернатора было уклончивым. К нему, правда, были приложены рапорты городничего, начальника воинской команды, а также показания многих лиц разных званий, но все они противоречили друг другу.

— Ваше величество, принужден доложить о весьма прискорбном событии.

— Что там еще?

— Иркутский губернатор всеподданнейше доносит, что минувшего февраля… в десятом часу пополудни… на Московском шлагбауме в Иркутске… гм… был услышан шум и крики "Караул!" в ограде, расположенной поблизости семинарии…

— И что же?

— На шум прибыл находящийся при сем карауле унтер-офицер при одном ефрейторе и четырех рядовых, — докладывал Кочубей, отдаляя существо дела все новыми подробностями. — Пройдя в ограду, он увидел довольное число семинаристов. Приметно было, что семинаристы, а было их человек двадцать, все пьяные. Размахивая разными орудиями, они окружили ректора архимандрита Иакинфа. Когда же унтер-офицер попытался освободить ректора, семинаристы набросились и на него, а один даже ударил унтер-офицера в грудь топором. Должно быть, только толстая овчинная шуба спасла беднягу. Топор солдаты отняли. По просьбе архимандрита унтер-офицер выделил ефрейтора, дабы препроводить его, архимандрита, к преосвященному. На подмогу прискакал казачий объезд в шесть человек. Но те семинаристы по пьяному удальству своему заперлись в классе, прихватив и четырех казаков.

— Но это же бунт!

— Так точно, ваше величество. Пришлось докладывать на главную гауптвахту. Незамедлительно прибыл отряд солдат под командой офицера. Стали стучаться. Но, когда дверь отперли, в классе оказалось только восемь семинаристов, остальные успели попрятаться, а в углу, на кровати, прикрытая тулупом, стонала женщина.

— Это в закрытом-то духовном заведении!

— Но вот тут-то, ваше величество, и начинаются противуречия и нелепицы. Допрошенные семинаристы, все великовозрастные ученики старших классов, от риторики до богословия, в один голос показывают, будто женщина сия купно с отцом архимандритом из окошка ректорской кельи выпрыгнула, когда они пытались в ту келью проникнуть.