Сергей Куняев - Николай Клюев

Клюев хорошо знал Освальда Шпенглера, писавшего о тождественности мироощущения франков времён Меровингов и русских до эпохи раскола. Он верил в древнейшее и необычное происхождение своего рода и чётко обозначил его в «Песни о Великой Матери». Мать, Великая Мать-прародительница, Прасковья — Параскева-Пятница — Мать-Сыра земля созывает Великий Собор накануне роковых времён, ибо

Болеет мать-земля сырая,И от Норвеги до КитаяЖелезный демон тризну правит —К дувану адскому, не к славе,Ведут Петровские пути!В церковной мертвенной грудиГнездится змей девятиглавый…

(Это — и опосредованная отсылка к шабашу, в центре и во главе которого — пушкинский герой, порождение Петровской эпохи.)

А на Собор собираются отовсюду — с Алтая и с Афона, от буддистов и суфиев, от христов и скопцов… Все духовные сокровища, собранные на путях земных самим Николаем, сосредоточивает поэт в «свитках» своей Великой Матери… И собирается Собор — под землёй.

В подземной горнице, как в чаше,Незримым опахалом машетИ улыбается слюда —Окаменелая вода.Со стен, где олова прослои,И скопы золота, как рои,По ульям кварца залегли, —То груди Матери-землиУдоем вспенили родник.Недаром керженский мужик,Поморец и бегун от ОбиТак величавы в бедном гробе.

Множество сказаний о подземных жителях ходило среди насельников Русского Севера… Ещё Нестор-летописец в Начальной летописи воспроизвёл рассказ безымянного новгородца о диве дивном на Печоре: «Дивное мы нашли чудо, о котором не слыхали раньше, а началось это ещё три года назад; есть горы, заходят они к заливу морскому, высота у них как до неба, и в горах тех стоит клик великий и говор, и секут гору, стремясь высечься из неё; и в горе той просечено оконце малое, и оттуда говорят, но не понять языка их, но показывают на железо и машут руками, прося железа; и если кто даст им нож ли или секиру, они взамен дают меха. Путь же до тех гор непроходим из-за пропастей, снега и леса, потому и не всегда доходим до них; идёт он и дальше на север».

«Денисов Крест с Вороньим Бором стоят, как воины дозором, где тропы сходятся узлом…» Здесь, в сакральном месте пересечения земных путей и перепутий, куда нет доступа обычному человеку, в подземном укрывище и собирается «Собор пресветлый» — и слышит страшные пророчества от Макария — лесного Христа, суфия-Абаза и вещей птицы Гамаюна.

К нам вести горькие пришли,Что зыбь Арала в мёртвой тине,Что редки аисты на Украине,Моздокские не звонки ковыли,И в светлой Саровской пустынеСкрипят подземные рули!…………………………Замолк Грицько на Украине,И Север — лебедь ледяной —Истёк бездомною волной,Оповещая корабли,Что больше нет родной земли!

Слышал сам Клюев этот вещий голос, пророчащий о том, что будет с Русью через несколько десятков лет и далее… Открыты ему были и обмеление Арала, и Чернобыльская катастрофа, и ядерный реактор в Сарове, и природный катаклизм грядущий — таяние северных льдов… Ад надвигается на Святую Русь, которая, покидая землю, «отходит к славам, к заливам светлым и купавам под мирликийский омофор», в ожидании урочного часа возвращения по велению Божественному… Всё это пришло к нему в вещем сне, подобному снам его матери. Открылась тайна, к разгадке которой он шёл всю свою жизнь.

Так я лишь в сорок страдных летДаю за родину ответ,Что распознал её ракитыИ месяц, ложкою изрытый,Пирог румяный на отжинки —Месопотамии поминки,И что сады АлександрииЦвели предчувствием России!

Египетская Кибела — Мать богов — ассоциировалась с Землёй. Клюевская Великая Мать — и Мать-Земля, и Мать-Мироздание. Глубинная духовная связь древнейших цивилизаций на корневом уровне держится по сей день.

Сам Николай навещает в путешествии на грани сна и яви схимонаха Савватия и дядюшку-самосожженца Кондрата — и слышит от Савватия новое пророчество, скорее уже о наших нынешних днях, нежели о тех днях, когда создавалась поэма.

…Я вижу белую МосквуПростоволосою гулёной,Её малиновые звоныРодят чудовищ наяву,И чудотворные иконыНе опаляют татарву…

Давно было сказано: «Храмов много будет, да молиться в них нельзя будет…» И «простоволосая гулёна» — «хошь — верь, хошь — не верь» — не в силах справиться с «татарвой», заполоняющей древнюю столицу… Бес овладел святой некогда Русью — и святость ушла, и замерла Русь в ожидании своего спасения.

А спасение — будет. Даром что

…Безбожие свиной хребетО звёзды утренние чешет,И в зыбуны косматый лешийНарод развенчанный ведёт.Никола наг, Егорий пешийСтоят у китежских ворот!

Более совершенного воплощения в поэтическом слове русской трагедии не было, и это воплощение передано в абсолютной простоте слова, слышанного Клюевым и вложенного им в уста Савватия. Западное иго, сродни прежнему татарскому, надвинулось на Русь — но победа ещё впереди.

…В шатре Батыя мёртвый витязь.Дремуч и скорбен бор ресниц,Не счесть ударов от сулиц,От копий на рязанской свите,Но дивен Спас! Змею копытя,За нас, пред ханом павших ниц,Егорий вздыбит на гранитеНаследье скифских кобылиц!

Это уже прямое обращение к «Медному всаднику». К герою пушкинской поэмы, к тому, кого Клюев назвал ещё в 1919-м «барсом диким». К тому, при виде которого бедный Евгений испытал самый настоящий ужас.

Ужасен он в окрестной мгле!Какая сила в нём сокрыта!………………………………О мощный властелин Судьбы!Не так ли ты над самой безднойНа высоте уздой железнойРоссию поднял на дыбы?

Над бездной… принеся ей спасение железной уздой? Нет, Клюев не может с этим согласиться. Потому что ужас остаётся ужасом. Перемена участи остаётся переменой участи. Пётр продолжил дело своего отца, усугубил его, повернув Россию на неестественный для него путь. И этот поворот сопровождался массовым человекоубийством.

А самое главное то, что Пушкин назвал своим именем.

…И обращён к нему спиноюВ неколебимой вышине,Над возмущённою Невою,Стоит с простёртою рукоюКумир на бронзовом коне.

Кумир… А ведь заповедь Христова — «не сотвори себе кумира»…