Александр Ханин - Рота, подъем!

– Да, товарищ капитан. Неужели мне документы выписали?

– Еще нет. Но завтра выпишут. Сегодня заступишь в караул, а завтра вечером получишь документы. Я обещаю.

– Товарищ капитан, я за последний месяц слышал столько обещаний и данных мне слов офицеров слышал, что могу из них неплохую коллекцию создать.

В этот момент дверь резко раскрылась, и в комнату буквально влетел татарин Шанихан из первой роты.

– Какой караул? Почему караул? Мне уже ротный рапорт подписал. Не пойду я в караул. Я дембель.

Дашков открыл ящик стола и достал лист бумаги.

– Это на тебя рапорт?

– Да. Я завтра домой иду.

– Не было никакого рапорта, – комбат тут же при нас порвал бумагу на несколько частей и выкинул в мусорное ведро под столом. – И в караул можешь не заступать. Свободен.

Жест комбата был впечатляющим. И мой внутренний голос, который больше молчал последний месяц, икнул, что если я что-то сейчас не изменю, сидеть мне в части до самого дня рождения, и уже никто мне не поможет. Шанихан, злясь и ругаясь, выскочил из канцелярии комбата, громко хлопнув дверью.

– Что, товарищ капитан, – сочувственно начал я, – совсем плохо дело? Вообще, заступать некому?

– Не поверишь, не то слово.

– Вы бы попросили, мы же не первый месяц служим, поймем.

– Вот я и прошу. По-мужски, прошу, и слово мужика даю.

– Только два условия – я не хочу идти помначкара, пусть молодые тренируются, и без "привидения себя в порядок". Стирать форму и подшиваться уже в лом.

– Закрыли, – обрадовался комбат. – Выводным на губу пойдешь?

– Символично. С охраны "губы" начал, ей же и закончу.

В течение часа собрался караул, на девяносто процентов состоящий из "дембелей". За четверть часа до развода караульные получили оружие с боеприпасами, и вышли на плац на развод наряда. На мне был короткоствольный автомат, вес которого положительно отличался от обычного калаша. К АКСУ был положен высокий подсумок для магазинов.

Подсумок располагался так, что рука, согнутая в локте, очень удобно ложилась поверх второго магазина.

– Это кто у меня тут стоит? – заступающий дежурным по полку капитан разведроты был грозен. – Это солдаты или базарные девки?

Волосы длиннее, чем у баб. Рожи не бритые. Двадцать минут на привидение себя в порядок. Бегом!!! Вы еще тут?

Прически даже тех, кто по армейской традиции на сто дней до приказа стригся наголо, были далеки от минимально требуемого состояния. Мои волосы хоть и не ложились еще на плечи, но явно выходили за рамки армейского приличия, так тяготеющего к лысине.

– Чего делать будем? – спросил Евсеев, младший сержант из третьей роты, в паре с которым мы заступали выводными.

– У тебя "вшигонялочка" есть? Дай, прилизаться.

Причесавшись и просидев в бытовке выделенное время, мы спустились и снова построились на плаце.

– Первая шеренга два шага вперед. Кругом, – приказал капитан. – Я ничего не понимаю. Начальник караула, Вы когда узнали о том, что заступаете в наряд?

– Сорок минут тому назад, – ответил лейтенант с красными от недосыпания глазами.

– А караул?

– Без понятия.

Капитан прошел вдоль ряда.

– Только трое не дембеля? Выходит, "дембельский караул"?

– Так точно! – в один голос гаркнули солдаты.

– Ладно. Хоть буду уверен, что службу не завалите. Становись!

Ко мне подошел начальник гауптвахты старший прапорщик Ильящук. Он поздоровался, и показал два пальца в виде знака "V".

– Знаешь, что это такое?

Эта шутка Ильящука была широко известна. Отвечавший "Два", получал пять суток гауптвахты, а говоривший "Пять", получал семь за то, что не дал прапорщику пошутить.

– Знаю, знаю. Как в последний день службы не знать.

– Почему последний?

– Завтра домой. Последний дембельский караул.

– Не завтра, а через неделю.

Я сразу напрягся, приподнял левую бровь демонстрируя непонимание, и внимательно посмотрел на прапорщика.

– День караула, пять дней "губы" и на следующий день домой. Итого семь, – довольный сам собой засмеялся прапорщик.

– Типун Вам на язык.

– Шучу я, шучу. "Губа" переполнена, но ничего не поделаешь. В четвертой камере старший – "морячок". Он десять суток вместо резервистской схлопотал. Так ты его ответственным на уборке первого

КПП до завтрака поставь. А во второй камере два писаря сидят. Был приказ о запрете выходить солдатам в городок, их за ужином патруль в офицерской столовой взял. Утром этих толстозадых точно с "губы" снимут, а у меня туалет протекает, все время дерьмо течет. Ты их поставь каждые два-три часа сортир чистить. Пусть им хоть один день службы запомнится.

– Поставлю.

– Забыл сказать. В трех крайних камерах сидят осужденные. Они отправки в "дизель" ждут. Ну, ты сам в курсе. А я утречком после завтрака подойду.

Караул пришел в караульное помещение. Наряд приняли быстро, рассчитывая, что при сдаче никто с дембелями спорить не будет. Я перепроверил всех находящихся на гауптвахте по списку. Тарамана среди них уже не было. Днем раньше его отпустили в часть для решения вопроса с "невестой". В последний караул солдатский ужин просто не полез бы ни одному из дембелей в горло, и мы отправили молодого солдата в соседний магазин за продуктами. Весь ужин, который принесли караулку был отдан содержащимся на гауптвахте. Я уже собирался уходить спать, как мне сообщили, что привели еще одного

"зека". Арестованным оказался Кац.

– Володька, дембель на носу, а ты на "губу"? Чего натворил?

– Прапорщика помнишь? Я ему между глаз съездил.

– За дело?

– По пьяни. На кухне уже не бываю, от безделья схожу с ума. Пять суток получил.

– Пойдем, я тебе камеру до утра определю. Хорошая, сам в ней сидел.

Ночью мне пришлось один раз встать. Скучающий в охране гауптвахты

Прохоров заметил большую крысу. Умудрившись зажать ее сапогом, он подцепил животное на штык-нож и закинул через смотровое окошко в камеру осужденному. Крик поднял всех. Солдат забрался с ногами на постель и орал истошным голосом.

– Чего ты орешь? Она тебя укусила?

– Нет. Она большая, большая.

Крыса сидела в противоположном от двери углу, забившись туда так, что после ее ухода должен был остаться отпечаток.

– Прохоров, твою мать, убери доску, чтобы ей проход на кухню не загораживать. Вперед, скотина, – пнул я сапогом крысу, давая ей путь к отступлению. Крыса взвизгнула и понеслась по всему коридору к спасительной дыре. Прохоров схватил доску.

– Оставь ее. Дай мне поспать, а не крыс на дембель ловить.

Из туалета шла страшная вонь. Я снова отправил писарей чистить сильно пахнущее испражнениями заведение и, поручив Прохорову загнать работников пера и машинки в случаи исключительно чистоты туалета обратно в камеру, ушел спать.