Марк Дэпин - Секс и деньги. Как я жил, дышал, читал, писал, любил, ненавидел, мечтал и пил в мужском журнале

Я твердо решил никогда не рассказывать Джо о случившемся, чтобы не сделать ей больно, но не утерпел и выложил все, когда мы сидели в кафе на Хао-Сан-роуд. Джо рассмеялась, потому что она не могла поверить в то, что слышала, а затем мы орали, орали и орали. Я понятия не имел, что мне (или нам) теперь делать. Мы решили продолжить путешествие и полетели в Канаду, но не смогли прекратить орать друг на друга, не смогли бросить курить. Мне было необходимо повидаться с Ди и сообщить ей, что я не тот, кем она меня считала. Никто со мной так не разговаривал – как будто я пустое место – по крайней мере, со школьных времен.

Я верил в справедливость, верил, что если ты наполняешь мир болью, то она множится внутри каждого, кто с ней соприкасается. Когда отец бьет сына, сын бьет всех, кто меньше него. Если сын повернется против отца, отдаст то, что получил сам, и заберет то, чего лишился, то порочный круг замкнется, и все будет кончено. Я верил, что месть – долг, что каждый, кого ударили, должен ударить в ответ с удвоенной силой, в противном случае череда обид будет продолжаться вечно. Ди хотела сделать мне больно, я никак не мог отбросить эту идею. Я любил ее, но она первой стала нападать, мне хотелось убить ее.

По дороге в Ванкувер, прекрасный, дружелюбный Ванкувер, где я разбил сердце Джо и полностью переродился, мне встретились скинхеды в одежде защитного цвета и высоких ботинках «Доктор Мартине». Я хотел налететь на них, пинаясь и толкаясь, заставить их ударить меня, запинать меня до смерти, вышибить из меня дух.

Я не мог смириться с тем, что был собой. Мой мозг постоянно покрывала испарина. Я чувствовал, как он наливается пузырями и они лопаются. Сердце словно сдавила чья-то невидимая рука, в горле был кулак, а в желудке – огромная опухоль. Я зациклился на своей боли. Мы перекусили в придорожном кафе, Джо стошнило. Спустя неделю мы расстались, расстались так же, как мои родители: без криков, мордобоя, злобы, только с невыносимой болью. Я сел на самолет до Сиднея, не зная, как долго пробуду в Австралии – выходные или всю оставшуюся жизнь.

Крис встретил меня в аэропорту. Мне нужно было излить душу, но он уехал на выходные с девушкой, с которой познакомился в пабе, и оставил меня одного в своей квартире. У меня было с собой несколько пачек сигарет из беспошлинного магазина, я курил сигареты одну за другой, одну за другой, одну за другой, дышал никотином, как кислородом. Сперва Ди отказалась разговаривать со мной, но потом назначила мне встречу в «Розе и Короне» на Гленмур-роуд. Она сказала, что я ей неинтересен, что все кончено, она не хочет меня знать.

Я вернулся в квартиру Криса. Позвонила Джо, я сказал, что лечу в Канаду, но тогда были выходные, у меня не было кредитной карточки, и я не мог купить билет до понедельника. Она ответила: «Дорогой, я так счастлива».

Я не ложился всю ночь, курил, пил, звонил друзьям в Англию и исповедовался каждому из них. Наверно, они перестали меня уважать. На следующее утро после пивного завтрака я отправился выпить с одной знакомой. Она выслушала мою историю с любовью и терпением, успокоила меня, а затем сказала, что ей нужно домой, потому что она чувствует себя не очень хорошо – вчера ей сделали аборт.

На автоответчике меня ждало сообщение от Ди. Она говорила, что передумала и что, пожалуй, между нами еще возможны какие-нибудь отношения. Опустившись на колени, я прослушивал сообщение снова и снова.

Ди пришла ко мне, и я остался с ней. Спустя пару недель мы съехались и стали жить вместе в квартире на Шальмерс-стрит в Редферне. Я так и не перезвонил Джо. Никогда.

Она сказала «Дорогой, я так счастлива» – я не мог сообщить ей, что не приеду в Ванкувер.

Я задушил что-то внутри себя. Иногда, когда я сплю один, то просыпаюсь от ощущения, как будто чьи-то пальцы сдавливают мое горло.

Следующие три года каждое утро я просыпался с мыслью о самоубийстве, мое сердце буквально разрывалось. Обычные приспособления – пожарный выход, душевая кабинка – манили меня соблазном суицида. Я останавливался посреди улицы, вставлял себе пальцы в рот и нажимал воображаемый курок.

Я не мог поверить в то, что сотворил собственными руками: я бросил жену, которая никогда не приносила мне ничего кроме радости, и стал жить с Ди, которая, казалось, ненавидела меня.

Джо сказала: «Ты был светом в моей жизни, но теперь этот свет погас», и я рыдал без остановки, потому что жил с ней с девятнадцати лет, мы знали друг друга, как облупленные, делились всем, что имели, при этом большую часть из того, что мы имели, приобрела она. Джо была прекрасным, добрым, понимающим, доверчивым человеком, а я трахался за ее спиной и бросил ее в чужой стране.

Я не знал, кем я был.

В первую ночь, которую я провел вместе с Ди, мы смотрели телевизор. Я никогда не смотрел телевизор, но Ди хотела, чтобы ее мужчина делал это, и мы слушали писательницу-феминистку Андре Дворкин, которая вела передачу под названием «Против порнографии». Главная мысль Дворкин была в том, что порнография является формой насилия, что она разрушает души мужчин и жизни женщин. Она рассказала о бывшей модели, которая сперва занималась сексом с мужчинами и женщинами, а затем – с собаками и змеями. Потом она родила ребенка и использовала его на съемках порнографического фильма, а затем изнасиловала своего ребенка змеей.

Когда этой ночью я лежал в одной постели с Ди, до меня дошло, кем я был: тем самым человеком, который будет заниматься порнографией.

До этого момента я ничего не знал о порнографии и даже не подозревал, для чего она нужна. В юности я собрал небольшую коллекцию ворованных журналов: номер «Хастлер», номер «Свиш» и журнал под названием «Проуб», который у меня украли на перемене.

На стене моей спальни посреди черно-белых плакатов «Клэш» и «Дэмд» и некролога Сида Вишеса висела фотография порнокоролевы Дороти Страттен, которая скончалась на бандажной машине. На ее плакат я приклеил слово «умерла», которое вырезал из газеты. Я не знал, что такое бандажная машина (и не знаю до сих пор) и как она может убить кого-нибудь, но мне нравился плакат – казалось, что он был «панковым» (такие же картинки были на стенах у героев телевизионной версии альбома «Шэм-69» «Зэтс лайф», а в фильме «Грубиян» Рэй Гранж работал в секс-шопе).

В детстве я каждое лето возвращался на неделю к своему отцу в Лидс. Оставаясь дома один, когда он и его вторая жена уходили на прогулку, я немедленно бежал в их спальню, раскрывал все шкафы и комоды, залезал на антресоли, отодвигал чемодан, доставал припрятанные там журналы – «Вибрация» и «Личная жизнь» – и несся с ними в свою комнату.

Я ничего такого не делал. Я читал рассказы и таращился на картинки, стараясь понять, кто же такие эти женщины. Я решил, что эти журналы использовались в качестве стимулятора перед сексом, для усиления эрекции перед свиданием с настоящей женщиной. Когда в школе ребята шутили о слипавшихся в их журналах страницах, я не понимал, что они имеют в виду.