Дмитрий Шевченко - Кремлёвские нравы

Работал когда-то в отделе иллюстраций фотограф Паша, талантливый немолодой пьющий человек. Жена, долго терпев нищету и запах перегара, выгнала его из дома. Идти Паше было некуда, и он поселился в «Комсомолке» (благо главным был не Селезнев, бескомпромиссный борец с алкоголизмом, а другой редактор), бросил вещи — штаны и смену белья — в одну из кабинок для проявки пленок. Ребята его подкармливали — кто бутербродом поделится, кто супчику из буфета принесет. По утрам дежурная по этажу, добродушная пожилая Валька, тащила ему в постель крепкий чай с домашним печеньем, свежее полотенце. Стирала бельишко в умывальне. По выходным из недр её просторного сатинового халата появлялась на свет долгожданная чекушка. Бросив ответственный пост, Валька бегала напротив, в гастроном. Впрочем, в «Комсомолке» чужая беда никого не оставляла равнодушным. Горемычного Пашу все любили. Руководство закрывало глаза даже на то, что, проснувшись, он шастал в туалет в одних семейных трусах…

Когда Пашина супруга все же сжалилась и призвала мужа в семью, вся редакция собралась отметить это событие.

Накрыли нехитрый стол: «отдельная» по два двадцать, хлеб, селедка, лук. Валька в своем закуте сварила на электроплитке десяток картошек. Стажера Митю послали за водкой, по пол-литра на брата. На закуску, в основном дамам, в буфете редколлегии купили полкило сахарных конфет. Чья-то щедрая рука выставила на середину стола деликатес — маринованные опята…

Ближе к одиннадцати гости стали расходиться. Паша на пару с Валькой слили прямо в ванночку для промывки фотографий остатки еды, вымыли посуду. И фотограф (в этот день он почти не прикасался к спиртному), закрыв кабинет, поспешил к метро.

Трагедия случилась в полночь. Но не с Пашей — он уже нежился в семейной постели. И не с Валькой, которая, наоборот, долго не могла уснуть — скучала по своему любимцу, ведь ни мужа, ни детей Бог ей не дал. Беда пришла на нижний, пятый этаж, где квартировала газета «Социалистическая индустрия», в просторечии — «Соцдуська».

Аккурат под отделом иллюстраций располагался кабинет главного редактора. В момент подписания номера потолок в кабинете набух, затем прямо на редакторский стол посыпались крупные капли. И вскоре настоящий ливень забарабанил по свежим оттискам завтрашней газеты. Редактор с криком: «Комса! Алкаши проклятые!» — выбежал в коридор. Очень своевременно. Потому что в этот момент с потолка сорвалась тяжелая старинная бронзовая люстра, похоронив под собой и начальственный стол, и телевизор, и тумбочку с телефонами.

Собрав малочисленные остатки своей гвардии (ночь на дворе), редактор, вооружившись зонтиком-тростью, повел её на штурм ненавистной газеты. В «Комсомолке» темно, ни одной живой души. Разбуженная напуганная Валька, матерясь вполголоса, долго не могла найти ключи. Наконец, ворвались в отдел иллюстраций. Майн Рид сказал бы: «Величественная Ниагара открылась взору утомленных путников…»

Когда включили свет, все прояснилось. Паша перед уходом забыл выключить воду в промывочной. (Это ещё полбеды — фотографы часто оставляли на ночь небольшую струйку, если днем не успевали прополоскать свою продукцию. И никогда потопов не было.) Дрожащей рукой редактор «Соцдуськи» выудил со дна давешний маринованный опенок, который по диаметру точно совпал с углублением в раковине, плотно прижался к нему и устроил запруду…

Неустойка, которую выставила «Индустрия», равнялась примерно трем годовым окладам Паши. На этот раз жена не вынесла и подала на развод. А привыкшая ко всему сердобольная «Комсомолка», вдоволь посмеявшись, решила выкупить долг своего непутевого блудного сына…

Зачем я все это рассказываю?

Мелочи играют в нашей жизни подчас решающую роль. Кремль — не исключение. Вот уже несколько дней находясь душой на ностальгическом Апеннинском полуострове (как фотограф Паша — в семейном кругу), Старый Иезуит то ли забыл, то ли проигнорировал задание Костикова. Сейчас уж не дознаешься. Просто упустил одну мелочь — выдвинуть из факса поддончик, куда ложатся прибывшие сообщения. Если не выдвигать — они, как опавшие листья, устремляются на пол, под стол. Поди потом сыщи!

Костиков не любил два раза повторять задание. Пришел за час до начала мероприятия, попил чайку с лимоном, поправил карденовский галстук. И вот, поскрипывая лаковыми штиблетами, он уже шагает по коридору в сторону президентской половины, уверенный, что все в его хозяйстве ладно — телеги подмазаны, скотина накормлена, зимой с мясом будем — и нос в табаке…

Пресса, по установленному в Кремле распорядку, должна являться за полчаса до начала мероприятия. Но она не пришла ни за полчаса, ни за десять минут, ни к началу. Уже походкой Винни-Пуха пронес себя в президентский кабинет Гайдар, расселись вокруг стола другие видные демократы. Но журналисты не обнаружились и после того, как Ельцин прочел вступление. Отложив бумаги, президент недовольно засопел, поманил пальцем Костикова.

— Вячеслав Васильевич! Где пресса? Я же просил. Объяснитесь позже…

Как ледяной водой окатил.

Вернувшись в кабинет, Костиков, еле сдерживаясь, потребовал к себе Старого Иезуита. Поняв, в какую ситуацию попал, тот развел руками и, как подобает инквизитору, не долго думая обвинил во всем нас, недоделанных консультантов, бездельников — не озаботились, понимаешь, ответственным поручением, не напомнили, сидели сложа руки. Но руководитель пресс-службы как раз очень не любил, когда ему что-то напоминали. «Я никогда ничего не забываю, — любил повторять он нам. — Любой из вас моей памяти позавидует…»

Костиков слушал с неодобрением и недоверием.1 Поняв, что ничего от друга не добьется, по очереди пригласил каждого из нас. Не желая брать на душу чужой и такой опасный грех (немедленно уволят), мы кое-как объяснили произошедшее. Все очень просто, сказали мы. Андрей Андреич, получив из службы аккредитации факс со списком журналистов, должен был его завизировать (без сигнатуры руководителя пресс-службы бумага недействительна) и отправить в службу охраны. Та, в свою очередь, передавала список на пост у Спасских ворот. Дальше — проверка документов, досмотр аппаратуры. Все. Можно двигаться в покои президента.

Но поддончик от факса (как незабвенный опенок) сыграл свою роковую роль. Он спокойно дремал в чреве факсимильного аппарата вместо того, чтобы гордо торчать и быть готовым к приему важного сообщения. Списки пришли вовремя, упали под стол и тоже свернулись калачиком. А Старый Иезуит в водовороте итальянских проблем решил, что раз стол пуст, никто не беспокоит, не несет бумаги на подпись — значит, все само собой сладилось. И телефоны все утро молчат… А охране вообще «до фени» — президентское там мероприятие или ещё какое. Нет списков — нет журналистов. Проход закрыт.