Андрей Гаврилов - Чайник, Фира и Андрей: Эпизоды из жизни ненародного артиста.

Сеппо говорил по-русски бегло, но со страшным акцентом. Понять его было нелегко. Советским гастролерам он представлялся так: «Я Сеппо Хейкинхеймо, народный критик Финляндии, герой капиталистического труда». Он ужасно гордился своей выдумкой и казался сам себе бесконечно остроумным.

Сеппо обожал эпатировать и провоцировать совков. Он был тем самым западным музыкальным критиком, который прилетел ко мне в Москву после скандального срыва концертов и записей с Караяном, поболтал со мной, сфотографировал меня под картиной «Ню», а потом опубликовал несанкционированный мной сенсационный «репортаж» из моей квартиры.

Сеппо радовался, даже гордился, когда ему удавалось смутить, испугать и без того затравленного советского артиста. Он мог без конца рассуждать о тупости, жадности и подлости советского человека, знал и рассказывал бесчисленные анекдоты на советские темы.

На одном из первых музыкальных фестивалей в Хельсинки меня после концерта пригласили в сауну. Роскошная эта сауна располагалась прямо под дворцом «Финляндия» на берегу залива. Насидевшись в ее приятном жару, можно было выйти на воздух, подышать, пройти по специальным мосткам к заливу и окунуться в холодную балтийскую водичку. В предбаннике сауны парящихся ожидали запотевшие бутылки холодного пива и вкусные финские сардельки. Сардельки можно было самому поджарить на огне камина, насадив их на шпаги, висевшие на стенах.

В сауне я парился с Гидоном Кремером, после нашего совместного выступления. Почти растаяв от жара, мы прошли по мосткам к заливу и окунулись. Голышом, разумеется. Два серьезных классических музыканта прыгали, брызгались и кувыркались, как дети.

Злой Сеппо вывел публику из зала и подвел к мосткам – вот ваши любимые артисты – смотрите и наслаждайтесь! Публика обалдела. Мы смутились. После довольно продолжительной паузы нам кинули полотенца и мы кое-как добрались до сауны. Сеппо успел нас сфотографировать. По-хорошему, Сеппо стоило выбить за это пару зубов. Однако, надо и ему отдать должное, Сеппо знал границы подобных шуток. Фотографии он нам потом показал, но сейчас же вместе с негативами уничтожил.

Сеппо любил фотографировать советских артистов. Но ему вовсе не хотелось сделать хорошее фото, наоборот, он давал своему фотографу задание попытаться заснять артиста с глупо открытым ртом или с болезненно искаженным лицом. Ему нравилось, если его модель получалась похожей на психически больного урода. Сеппо показал мне как-то раз целое собрание подобных крупноформатных фотопортретов. Мне было неприятно на все это смотреть, а Сеппо торжественно дарил снимки своей «жертве» и сардонически ликовал!

Когда я стал невыездным, Сеппо умудрился провезти мне через границу кучу антисоветской пропаганды. Нет, не книги он мне привез, а пропагандистские листовки, плакаты, проспекты и прочую чепуху. Для него это была садистская забава, а я мог и в тюрягу загреметь. Всю эту гадость моя мама упаковала в большой черный пластиковый мешок и вынесла ночью на помойку.

Сеппо подарил мне здоровенную, страниц на 600, переплетенную как книгу, копию с машинописного оригинала рукописи книги Соломона Волкова «Свидетельство» на русском языке с надписями фломастером на каждой странице: «Читал, Шостакович». Помню, проглотил ее за день. Сеппо говорил мне позже: «Это единственная хорошая книга Волкова. Остальные бесталанные, а эта гениальная, значит, подлинная».

Прочитав книгу, я отнес ее Рихтеру.

На следующий день Слава сказал мне: «ОН тут совершенно живой!»

– А как же протесты семьи? Максим книгу не признал… Экспертизы… Ведь все в один голос заявили, что это фальшивка!

– Мне все это не интересно. Экспертизы, реакция семьи. Это ОН, я его знал таким, он на каждой странице живой. Кстати, надо срочно написать в завещании, чтобы на следующий день после моей смерти сожгли мой письменный стол, – я удивленно уставился на него. – Вы представляете, Андрей, за его столом сидит уже какой-то режиссер. Не успел Дмитрий Дмитрич умереть, а за его столом сидит посторонний мужчина, я не хочу, чтобы со мной произошло то же самое, это отвратительно. Пожалуй, лучше я сожгу его сам.

Сеппо злорадствовал особенно энергично, когда к власти в совке пришел Горбачев.

– Этот новый советский начальник затевает что-то смешное до невозможности, – шипел Сеппо, потирая руки. Когда СССР развалился, Сеппо впал в тяжелую депрессию. Он просто не мог жить без коммунизма, его жизнь потеряла смысл. Сеппо покончил с собой.

Сеппо Эскапист

После ухода Сеппо Нумми по состоянию здоровья с поста гендиректора, хельсинский музыкальный фестиваль возглавил интеллигентный, хрупкий молодой человек в роговых очках – Сеппо Киманен. Этот, третий Сеппо, убежденный эскапист, был открыт и радушен. Мы симпатизировали друг другу. В свободное от концертов время Киманен развлекал меня как мог. Вывозил на так любимую им северную природу, приглашал домой. В его уютном доме хозяйничала жена – красавица-японка Йошико. Сеппо учил меня финскому, мы смеялись.

«Я люблю тебя» по-фински звучит так – «минас ракастан синуа».

Мне очень хотелось отплатить Сеппо добром за добро, показать ему нашу прекрасную страну…

В 1977 году я пригласил его провести вместе со мной отпуск. Сеппо с радостью согласился и летом приехал. Мы с моей набожной и веселой подругой Анечкой встретили Сеппо в Ленинграде, поселили его в гостинице «Европейская». Всласть побродили по городу, зашли в музеи и рестораны, осмотрели достопримечательности. Посетили даже новое шоу Аркадия Райкина «Листья» в театре эстрады. Сеппо там ничего не понял, но весь вечер вежливо улыбался…

Из Ленинграда вылетели в Пицунду, где нас обещал устроить отдыхающий там в цековском Доме отдыха замминистра культуры Владимир Иванович Попов.

Попов помог мне с Анютой снять комнату в частном доме, а вот от устройства финского гостя решительно отказался…

– Финика своего, Андрюха, бери на себя, у меня ни времени, ни возможности нет им заниматься.

С огромным трудом мы организовали для Сеппо номер в единственной гостинице Пицунды, там, где «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная»… В уборную эту, кстати, всегда стояла длиннющая очередь. Ночью гости выпивали, громко пели и отплясывали какие-то национальные танцы. Бедный эскапист не мог по ночам сомкнуть глаз.

Только через два дня я понял, какую ужасную ошибку совершил. Сеппо не мог питаться в гостиничном ресторане. Наивный финн несколько раз покупал в ларьке хачапури и абхазские купаты с каким-то подозрительным соусом. У него началось тяжелое расстройство желудка. Пришлось бедному европейцу помучиться. На солнце ему становилось плохо. Ни о каком пляже бедняга и думать не мог. Сеппо похудел, побледнел, осунулся и буквально через несколько дней стал похож на описанных Евгенией Гинзбург и Варламом Шаламовым лагерных доходяг.