Юрий Клименченко - Корабль идет дальше

Встречный пароход неумолимо приближался. Все напряглось во мне.

«Скорее же давай команду вправо. Скорее, а то будет поздно!»

Но старпом молчал. Наконец, когда между судами оставалось не более ста метров, Михаил Петрович скомандовал:

— Немного право. Как только носы разойдутся, сразу же бери влево. Только аккуратно.

Мы разошлись в нескольких метрах. Я отчетливо видел лица людей на встречном судне, слышал шум его машины, разговоры команды. Все продолжалось не более минуты.

— Гут, — проговорил лоцман, — рудерман! [3]

Я отер влажный лоб. Тяжесть свалилась с плеч.

— Понял, как надо расходиться в Киль-канале? Разошелся молодцом, — похвалил меня Михаил Петрович и ушел на мостик.

Как я был ему благодарен! Он спас меня от большой неприятности. Снят с руля! Только подумать. Со следующим судном я разошелся уже увереннее, хотя Михаил Петрович опять встал за моей спиной. Он страховал меня, На всякий случай. Это был урок морской практики. Урок отношения к людям Панфилов дал мне несколько позже.

Вскоре я познакомился со всеми матросами. Они оказались славными ребятами и подтвердили рекомендацию, данную старпомом. Их было пять человек. Эстонец Тамбе, Саша Сергеев, Александров, Кушнаренко и Лева Гущин. Все они имели разные характеры и вкусы, но держались дружно, редко ссорились, а главное, любили море преданно и самозабвенно. Плавали они не потому, что их прельщали деньги, валюта, а потому, что море было их профессией, делом, которому они посвятили жизнь. Все хотели впоследствии стать штурманами.

А боцман был уравновешенным, неторопливым, спокойным человеком. С ним было приятно и легко работать. Все у него спорилось. К нам он относился по-отечески. Изредка поругивал, но никогда не жаловался старпому, что частенько делал Август. Павел Васильевич подбирал нам «теплые» работы, когда бушевали зимние штормы и на палубе становилось невмоготу.

«Рошаль» возил пассажиров. Я всегда с нетерпением ожидал посадки. Люди в Советский Союз ехали разные. Артисты, делегаты на всякие съезды и конференции, работники наших торгпредств и посольств. Они знали уйму интересного и постоянно, в течение рейса, устраивали встречи с командой. Рассказывали о международном положении, о быте и обычаях тех стран, где они жили или работали, артисты показывали свое искусство. А однажды в Гамбурге на борт «Рошаля» ступил человек, которого все сразу узнали. Это был Эрнст Тельман. Молодой, крепкий, улыбающийся, в синей суконной фуражке. Таким мы видели его на многочисленных фотографиях. На судне Тельман сразу почувствовал себя как дома. Он заходил к нам в кубрики, стоял на мостике, спускался в кочегарку. Много и весело смеялся, хлопал нас по спинам, поднимал сжатый кулак в знак приветствия… Он находился в своей среде, тут его понимали и уважали, я ему было хорошо. Наверное, он отдыхал от нервной, напряженной работы, которую вел у себя в Германии. Фашисты уже начали поднимать голову. Кровавые стычки происходили между ними и рабочими.

В один из дней плавания мы были очень удивлены, увидев Тельмана на камбузе в высоком поварском колпаке и белом фартуке. Он лихо орудовал ножом, резал мясо. Рядом, подбоченясь, стоял наш шеф-повар дядя Вася Петрушков, кулинарный ас, работавший до революции в самом фешенебельном петербургском ресторане «Вилла Родэ». Он одобрительно поглядывал на Тельмана и время от времени повторял два известных ему немецких слова: «Зер гут!»

Тельман смеялся и, произведя с мясом какую-нибудь новую операцию, спрашивал повара:

— Но? Корошо? Как?

В ответ счастливый дядя Вася одобрительно кивал головой:

— Зер гут, товарищ Тельман.

Оказывается, Тельман поспорил с нашим капитаном, что приготовит самостоятельно какие-то особенные бифштексы. Пари, как рассказывал дядя Вася, он выиграл.

Когда «Рошаль» ошвартовался в Ленинграде, Тельман дружески попрощался с экипажем. Он оставил на память судну свою книгу с автографом. Мы провожали его как родного, просили, чтобы он снова, когда будет возвращаться, взял билеты на «Рошаль». Команда стояла на борту с поднятыми кулаками и кричала: «Рот фронт! Рот фронт! Рот фронт!» Тельман повернулся, тоже поднял кулак и сел в машину.

Летом мы покидали Ленинград в светлые белые ночи, когда розовел горизонт и все предметы: дома, краны, склады — так четко выделялись на прозрачном небе. А в городе было тихо и пустынно. И потому всегда становилось немного грустно. Гамбург встречал весельем Репербана, музыкой баров и ресторанов, огненным хаосом рекламы, шутками знакомых, постоянно работающих на наших судах грузчиков и никогда не умолкающими гудками пароходов и скрежетом кранов.

Зимние рейсы были тяжелыми. Ленинград замерзал, и «Рошаль» ходил в Ригу, Гамбург, Лондон и Гулль. Зимой Северное море и Балтика свирепы. Нам доставалось здорово. Низкобортный «Рошаль» обмерзал так же, как и ящики, погруженные на его палубу. Это становилось опасным. Можно было потерять остойчивость. Тогда объявляли авралы, и мы часами скалывали лед, мокрые от злых, холодных волн, набрасывающихся на судно. А потом, когда прекращался шторм, шли в кубрик, скидывали мокрую одежду и грелись на койках, забившись под теплые одеяла. Каким раем казалась тогда наша каюта-люкс, каким нектаром была кружка горячего кофе, заботливо приготовленная уборщицей!

Когда выпадали хорошие, спокойные дни, на палубе оставались только два матроса. Остальные сидели в кубрике, играли в «козла», читали или вели длинные беседы «за жизнь». Про неверных жен, морские семьи, гибель судов… О чем только не говорили…

Но больше всего мы любили слушать Сашу Сергеева. Он великолепно играл на мандолине. Когда матрос брал старенький, потрепанный инструмент, все находящиеся в кубрике рассаживались по своим койкам и ждали. Тоненькие, рассыпчатые, как бисер, звуки смешивались с монотонным шипением воды у штевня. Грустные мелодии сменялись веселыми и снова грустными. Сергеев играл все, что приходило в голову. Мы слушали его молча. Музыка захватывала нас, и каждый думал о своем. Саша играл, наклонив голову, сдвинув густые сросшиеся брови, глядел куда-то вдаль. Пела мандолина, переливалась трелями, а мы сидели завороженные. Наконец Сашка кончал играть. Мы вскакивали, бурно аплодировали ему и кричали:

— Давай еще! Еще!

Но он никогда не брал мандолину второй раз.

— Хватит, — улыбался он, — хорошенького понемножку.

В один из очередных рейсов в Гамбург мы с Левой Гущиным встретили там своих приятелей с парохода «Карл Маркс». И на радостях кутнули. Кутнули здорово, в ресторанчике на Сант-Паули, носящем громкое название — бар «Индра».