Антонио Хименес - В походе с Фиделем. 1959

Рауль рассказывает о пещерах, которые использовались как убежища от бомбардировок, о том, как психологическая «противовоздушная операция» заставила президента США Эйзенхауэра заговорить о Кубе.

Из рассказов Рауля на этой встрече в моем дневнике сохранились отдельные фразы:

«На питание пленных морских пехотинцев пошло пять тысяч песо».

«На самом деле главное поражение батистовской армии произошло в Сьерра-Маэстре в мае — июне 1958 года, когда был развеян миф о ее непобедимости».

«Через сорок дней после открытия Второго фронта мы послали Фиделю первый самолет».

Цель моего приезда в «Колумбию» — обсудить с полковником Баркином его предложение, сделанное мне, чтобы в Институте геодезии и картографии продолжали работать американские офицеры, против чего выступили Че Гевара и Рауль Кастро. Их поддержал Фидель.

Позже Баркин был назначен военным атташе посольства Кубы в Испании. Там он окончательно предал родину.

Из событий тех дней я вспоминаю другой эпизод, свидетелем которого был 5 февраля в том же помещении Генерального штаба. Камило Сьенфуэгос привозит к Раулю некоего Отто Меруэло, самого презренного идеолога батистовской тирании, который в течение всей войны ежедневно с телевизионных экранов обливал грязью повстанцев и самым подлым образом оскорблял их руководителей. Меруэло дрожит как лист под ветром перед майором Раулем Кастро.

— Я не знал, что действительно происходило на Кубе, — робко пытается оправдаться незадачливый комментатор.

— Что же, вы не слушали Радио Ребельде? — твердо и жестко спрашивает Рауль.

— Нет, сеньор майор, — отвечает он упавшим голосом.

— А вы не слушали, что говорит народ?

В ответ — молчание.

— И вы не читали ничего такого, что свидетельствовало о том, что идет борьба народа против тирании? — снова переходит в наступление Рауль.

— Видите ли, я, правду говоря, читал «Карта семапаль», которую издает Народно-социалистическая партия, но, так как я антикоммунист, я никогда не верил в то, что они говорят.

— И вы, конечно, не знали о страшных преступлениях Вентуры в Гаване, где вы прожили все время тирании?

— Видите ли, майор, все, что я вижу теперь, после победы революции, — все это очень хорошо, прямо противоположно тому, как я себе это представлял.

— Уведите его! Он омерзителен! — заканчивает беседу Рауль.

Некоторое время спустя революционный трибунал приговорил Отто Меруэло за сотрудничество с тиранией и за беспримерные преступления к 30 годам заключения. От расстрела его спасло только великодушие победившей революции.

Подлинная сущность Отто Меруэло становится еще более ясной 23 апреля 1959 года. Я находился среди публики на его процессе и, к своему удивлению и к удивлению журналистов и судей, слышу, как на один из вопросов обвинителя он отвечает:

— Батиста — это самое худшее зло, когда-либо причиненное нашей родине. Я чувствую самое высокое уважение к доктору Фиделю Кастро.

Все помнят, что 12 мая 1958 года тот же самый Меруэло заявил о «массовой и истинной любви, которую испытывает народ Кубы к президенту Батисте». А теперь, находясь перед революционным судом он говорит:

— Я благодарю этот трибунал за то, что он столь справедливо осудил меня, и, если бы меня приговорили к смерти, я был бы так же благодарен. Я обещаю, что искуплю мои грехи, и сожалею, что не знал раньше о благородстве и патриотическом чувстве этих юношей, потому что тогда бы с самого начала присоединился к этой славной революции.

А далее следует классический пример трусости и страха.

— Почему, — спрашивает прокурор, — вы говорили о членах «Движения 26 июля» в оскорбительном тоне: «Они лишь кусают и тут же убегают»?

— Потому что именно таким был метод партизанской войны, которую они вели во имя Кубы. У меня не было ни малейшей мысли оскорбить этих смелых бойцов, когда я говорил, что «они лишь кусают и тут же убегают».

В те дни у Фиделя не было ни официального кабинета, ни своей личной квартиры. Можно было бы сказать, чго нормой его жизни было постоянное перемещение.

Одним из случайных прибежищ Фиделя и его самых близких помощников стала гостиница «Гавана-Хилтон», название которой народ изменил на «Гавана либре» («Свободная Гавана»).

Через три месяца после вступления в Гавану, в марте 1959 года, премьер-министр решил обосноваться в районе Сьерра-де-Кохимар, в Восточной Гаване.

Когда я спрашиваю Фиделя, чем это вызвано, он заразительно смеется и говорит:

— Мне правится это название — Сьерра-де-Кохимар. Мне нравится жить в «сьерре».

В это время происходит его встреча с известным журналистом из «Нью-Йорк таймс» Гербертом Мэтьюзом, который первым взял у него интервью в Сьерра-Маэстре. Встреча состоялась как раз в небольшом домике в Сьерра-де-Кохимар, неподалеку от побережья Флоридского пролива.

Об этом месте жительства Фиделя Мэтьюз рассказывает в одном из своих репортажей:

«Дом в Кохимаре наполнен атмосферой счастья, дружбы, открытости. Фидель явно доволен тем, что бежал из роскошных апартаментов в „Гавана-Хилтон“. Для него роскошь лишена всякой привлекательности. Он скучает по Сьерра-Маэстре, ее лесам, деревням, зелени, духу товарищества и опасности, — все там было так просто и это так далеко сегодня».

И Мэтьюз заканчивает:

«Сегодня все непросто. Те, кто относят Фиделя к какой-то категории, кто судит, восхваляет или осуждает его, выражают не более чем собственные страхи и надежды. Как все романтики, Фидель нарушает рамки всяких классификаций. Пока еще нет тех критериев, по которым можно было бы квалифицировать его».

В эти февральские дни проводится первый карнавал революционной Кубы.

Фидель наблюдает с главной трибуны у подножия лестницы Капитолия праздничный парад, полный ярких красок и заразительных музыкальных ритмов.

Когда карета с «королевой» карнавала и сопровождающими ее «дамами» проезжала мимо трибуны, они повернулись в сторону вождя революции и приветствовали его с уважением и восхищением. Фидель отвечал аналогичным элегантным жестом и пригласил их к себе на трибуну.

«Королева» и «дамы» выходят из кареты, и тут же начинается оживленная беседа, которую Фидель прерывает только тогда, когда видит, что мимо трибуны проезжает карета с «королевой» мексиканского карнавала, приглашенной в Гавану на празднества.

Вновь повторяется та же сцена. Прекрасная мексиканка приветствует Фиделя, и он приглашает ее присоединиться к нему и ее кубинским коллегам.

Фидель увлеченно беседует с мексиканкой, и тогда кубинки, чувствуя себя слегка обиженными, посоветовавшись между собой, обращаются к нему с вопросом: