Бернар Фоконье - Флобер

Вот так с грехом пополам развиваются эти любовные отношения до самой весны 1847 года. Гюстав и в самом деле начинает по-настоящему тяготиться этой затянувшейся историей. Безусловно, чтобы хоть немного отдохнуть от Луизы с ее всплесками эмоций и перепадами настроения, он с радостью соглашается отправиться в поездку по Бретани вместе с Максимом Дюканом.

Надо сказать, что Луиза переходит все границы дозволенного, становится неуправляемой и даже опасной. В один прекрасный день, ближе к концу 1846 года, она, словно фурия, ворвалась в ресторан с ножом в руке. Ей показалось, что Гюстав ужинал в обществе новой любовницы, в то время как он спокойно сидел за столом с друзьями. В феврале 1847 года во время поездки Гюстава в Париж Луиза совсем «слетела с катушек» и распоясалась. Она то и дело пристает к Максиму Дюкану с требованием представить ей полный отчет обо всех поступках Флобера. Своими действиями она доводит Гюстава до нового нервного срыва. Таким образом, путешествие по Бретани приходится ему как нельзя кстати. И это несмотря на то, что Луиза ставит его перед выбором: она или поездка с другом. Он выбирает поездку.

И вот, наконец, он может вздохнуть свободно! 1 мая 1847 года молодые люди с рюкзаками за спиной отправляются на три месяца в путешествие. Они едут поездом до Блуа. Прежде всего они посещают замки Луары, а затем их путь лежит на юг Бретани. В Туре Гюстав совсем было занемог, и местный врач прописывает ему сульфат хинина.

В ходе путешествия друзья планируют совместно написать книгу. Максим собирается заполнять четные страницы, а Гюстав нечетные. «По лугам и песчаным берегам» представляет собой любопытный дневник, где авторы рисуют живописную картину этого края, покорившего их своей первозданной дикой красотой. Кроме того, Гюставу впервые предоставляется возможность отточить свой неповторимый стиль, кропотливо и вдумчиво работать над красотой фразы, что станет фирменным знаком будущего мэтра литературы. Прежде чем приступить к работе над текстом, что они задумали осуществить по прибытии домой, друзья скрупулезно ведут дневниковые записи. В Карнаке, высмеивая бредовые интерпретации, высказанные ранее по поводу знаменитого поля менгиров[96], Флобер лаконично высказывает свое мнение: «Камни Карнака — это очень большие камни».

Между тем Гюстав не забывает Луизу, что свидетельствует о двойственности его чувств к ней. Он с ужасом вспоминает их бурные скандалы и распри. В то же время в каждом встречающемся на пути городе он спешит на почту, чтобы получить от нее весточку. Так, 17 мая он пишет ей из Нанта и упрекает в том, что никак не дождется от нее письма. И в том же письме сообщает своей возлюбленной, что готов окончательно порвать с ней. Три недели спустя уже из Кимпера он признаётся в своем письме, что «испытывает к ней особое, ни на что не похожее чувство, которому он ищет и не может найти определение». Вспоминал ли он при этом чувственную сторону их отношений? Возможно, он немного грустил о том, что все осталось в прошлом? В заключение он пишет: «В итоге мне был необходим глоток воздуха. С некоторых пор я задыхался»[97].

Что касается воздуха, то он дышит им полной грудью до самого Бреста, куда друзья приходят пешком. Здесь их ждет встреча с матерью Гюстава. Она приехала вместе с маленькой Каролиной. Заботливая мамаша не может долго оставаться в разлуке с сыном. На протяжении нескольких дней она путешествует вместе с молодыми людьми. Куда бежать Гюставу, чтобы его оставили в покое? На край света? А может, махнуть на Восток? Это решение он примет какое-то время спустя.

В Сен-Мало его одолевают мысли о Шатобриане. «Великий человек», который скончается годом позже, уже выбрал себе место для захоронения «на скале, лицом к волнам». Неужели Гюстава шокируют самомнение и культ личности знаменитого писателя? Совсем нет. «Заранее думать о своей смерти и готовить место для перехода в мир иной вначале мне показалось несерьезным делом, а затем я пришел к выводу, что это возвышенная и прекрасная идея»[98].

В начале августа Гюстав возвращается в Круассе. Здесь наконец-то он получает письмо от Луизы, в котором она с горечью упрекает его в том, что он забыл о годовщине их любви. В ответ он сообщает, что не чувствует за собой никакой вины и свободен от каких бы то ни было обязательств.

И тут, как гром с ясного неба, приходит плохое известие. Его названый брат, его альтер эго, его самый близкий, любимый и дорогой друг Альфред Ле Пуатвен болен неизлечимой болезнью.

СВЯТОЙ АНТОНИЙ В ПУСТЫНЕ

Не успел Гюстав возвратиться из путешествия в Бретань к своим пенатам: к привычной тиши своего рабочего кабинета, одиночеству и любимой трубке, — как его уже тянет к другим неведомым краям и широким просторам. Его друг Максим уже совершал длительное путешествие на Восток. Гюставу также хочется посетить эти далекие страны. И все же ему пришлось ждать целых два года, прежде чем сбылись его мечты.

Он снова садится за письменный стол. Литературная обработка записей, сделанных во время путешествия, дается ему с большим трудом и доставляет немало мучений. Кажется, что он на пороге сильнейшего нервного срыва. Гюстав впервые сталкивается с подобными трудностями. Он испытывает настоящие муки творчества. Кажется странным, что он переживает из-за такой, казалось бы, банальной и довольно условной на первый взгляд работы, как «путевой дневник». До этого момента Гюстав легко и свободно владел словом, о чем можно судить по его обширной переписке, которая составляет неотъемлемую часть его творческого наследия. И все же многочисленные ранние сочинения — «Мемуары безумца», «Ноябрь» и даже «Воспитание чувств» в редакции 1845 года — выходили из-под его пера с завидной легкостью, возможно, еще и потому, что в своих первых литературных произведениях он во многом подражал своим кумирам из числа известных писателей того времени. Теперь же настало время найти свой собственный почерк. Гюстав знает, что ему надлежит делать: надо всего лишь преодолеть одну ступень. Как оказалось, это совсем не так просто. Вот что он пишет Луизе в октябре 1847 года: «Если бы ты знала, какой это изнурительный писательский труд! Он отнимает все мои силы. Я работаю, не разгибая спины. Это изматывает меня и расшатывает нервы. Я досадую на себя, терзаюсь и мучаюсь. Бывают дни, когда я чувствую себя совсем разбитым и больным, а по ночам у меня жар… Какая глупая навязчивая идея — тратить жизнь на то, чтобы корпеть над каждым словом и трудиться весь день, чтобы довести до ума несколько фраз».

В самом деле, он уже вступил на путь самоотречения, которое позволит ему в своем творчестве достигнуть реальных, а не мистических высот. Работа над художественной формой будет для него и землей обетованной, и одновременно мученичеством. Флобер, как Сезанн или Бетховен, самоутвердится не только как творческая личность, но и как великий творец новых художественных форм. Начиная с этого момента, ни одна из его книг не будет написана с прежней легкостью.