Кристофер Андерсен - Мик Джаггер. Великий и ужасный

Ознакомительный фрагмент

Но Олдэм настаивал. Он запер Джаггера и Ричардса в отдельной комнате и отказывался открывать дверь, пока они не напишут песню. Они написали две, и Олдэм назвал их «сплошным кошмаром». Одна из них, Tell Me («Скажи мне»), была включена в их первый альбом, выпущенный компанией «Декка» 17 апреля 1964 года. По настоянию Олдэма на обложке британской версии не было никаких надписей, лишь фотография группы, стоявшей вполоборота и смотревшей в кадр через плечо. (На американской версии альбома название группы было напечатано со словами: «Новейшие сочинители хитов в Англии».) За одну лишь ночь дебютный альбом «Роллингов» занял первое место.

Джаггер уже тогда отличался деловой хваткой и вместе с Олдэмом учредил компанию, куда переводились гонорары отдельных членов за каждую песню. Эту фирму они назвали «Нанкер Фелдж Мьюзик». «Нанкер», то есть «китаеза», – так называлась смешная рожа, которую Брайан строил всем на Эдит-гроув, а «Фелдж» была фамилией их бывшего соседа, Джимми Фелджа.

Олдэм решил не терять зря времени и заставил Джаггера с Ричардсом сочинить еще одну песню для некоей Адриенн Постер (впоследствии эта актриса и певица приняла псевдоним Поста). Для рекламы ее первого хита, Shang a Doo Lang, на ее пятнадцатый день рождения, 9 апреля (на Страстную пятницу), Олдэм устроил шумную вечеринку.

Этот вечер стал очередной вехой в жизни Джаггера, но Поста не имела к этому никакого отношения, как и Крисси Шримптон, хотя к тому времени Мик сделал ей предложение и она ответила согласием.

В сопровождении студента кембриджской школы искусств Джона Данбара вечеринку посетила семнадцатилетняя Марианна Фейтфул, тогда еще обучавшаяся в школе при женском монастыре. Они никого тут не знали, но их позвали с собой за компанию Пол Маккартни и его подружка Джейн Эшер.

Фейтфул родилась в семье бывшей балерины, баронессы Евы Захер-Мазох, и профессора лингвистики, бывшего офицера разведки Глина Фейтфула. Когда ей было семь лет, родители разошлись, и девочка осталась жить в пригороде Рединга с матерью, которая усердно трудилась, чтобы дать ей хорошее воспитание и оплатить обучение в католической школе. Учитывая, что впоследствии Марианна делала немало, чтобы разрушить свою жизнь, примечательно, что одним из ее предков по материнской линии был небезызвестный Леопольд фон Захер-Мазох, давший имя такому явлению, как мазохизм.

В детстве Марианна страдала от туберкулеза, что повлияло на ее отношение к жизни и наделило ее особой болезненной красотой. В любой, даже самой шумной компании она выделялась хрупким телосложением, большими синими глазами и аристократическими манерами.

Едва заметив ее, Олдэм устремился к ней через всю комнату, облаченный в цветастую блузку пастельных тонов и белые брюки. «Она отличалась своеобразной красотой, одновременно неземной и очень современной», – вспоминал он впоследствии. И ему было неважно, умеет она петь или нет. «Меня заинтересовал ее взгляд, ее девственный, ангельский, чистый взгляд – настоящая драгоценность, по моему мнению». К тому же лучшего сценического имени[2] для такой изысканной красавицы придумать было нельзя.

Крисси тоже обратила на нее внимание, как и на то, что Мик поспешил представиться незнакомке. Он очень удачно пролил «Дом Периньон» на блузку Марианны, извинился и попытался вытереть пятно на ее груди рукой, после чего она убежала на кухню. В итоге она ушла с вечеринки, негодуя по поводу бесцеремонной выходки Джаггера.

«Поначалу они внушали Марианне лишь отвращение, – говорил Барри Майлз, друг Фейтфул, который позже познакомился с «Роллингами» ближе. – Она говорила мне: „Какие ужасные, безобразные, грязные и прыщавые люди“. Они казались ей неряшливыми и отталкивающими».

Но это не помешало ей подписать контракт с Олдэмом уже на следующий день. «Они воспринимали меня как средство, как расходный материал, которым можно воспользоваться и выбросить», – говорила Фейтфул, покинув первый сеанс звукозаписи, взбешенная грубыми манерами своих «коллег». Когда же летом того года написанная для нее Миком и Китом лирическая баллада As Tears Go By («А слезы льются») стала мировым хитом, она их простила.

Пусть баллада и была лирической, но настроение самих Rolling Stones было совсем не таким, как и влияние, которое они оказывали на молодых людей по всей Англии. Повсюду, куда бы они ни приезжали, сразу же появлялись шумные толпы поклонников, которые били стекла, закидывали камнями автобусы и переворачивали автомобили. «Фанаты вели себя как животные, – жаловался один шотландский промоутер. – А хуже всего – девушки».

Постепенно «Роллинги» начали теснить своих главных соперников. Их дебютный альбом скинул Beatles с пьедестала, и как минимум в одном чарте Мик был назван ведущим певцом Англии.

В Америке дела обстояли иначе. Они еще не прославились там своими хитами (композиция Not Fade Wawy заняла второе место в Великобритании, но на американцев не произвела особого впечатления), и Мик считал, что им еще рано отправляться за океан, хотя Олдэм был уверен, что любая шумиха с успехом заменит им рекламу и компенсирует отсутствие их песен в эфире.

Сомнения Мика развеялись, когда 1 июня 1964 года группа прибыла в нью-йоркский аэропорт, только что переименованный в честь Джона Ф. Кеннеди (прошло лишь полгода после его убийства), где их осадили толпы восторженных поклонников.

Но через три дня их совсем по-другому приняли на рейтинговой программе канала ABC «Голливудский дворец». Ее ведущий Дин Мартин сделал все возможное, чтобы дискредитировать своих гостей. Он нисколько не скрывал своего пренебрежения к этим лохматым «вторженцам» и к тому, что они называли музыкой: он морщил нос, представляя их, закатывал глаза после каждой песни и даже призвал телезрителей не переключать программу, ибо не хочет оставаться наедине с Rolling Stones.

Тем не менее следующая остановка вновь вселила уверенность в их сердца. На первый американский концерт в Сан-Бернардино явились пять тысяч поклонников, которые размахивали плакатами, прорывались через полицейские заграждения и лезли на сцену. «Казалось, все как дома», – вспоминал Мик.

Но эйфория длилась недолго. Вдали от побережья публика встречала их холодно, и в залы, рассчитанные на пятнадцать тысяч человек, приходили едва лишь несколько сотен. В Нью-Йорке же их опять приветствовали тысячи молодых людей, заполнивших Седьмую авеню у Карнеги-холла. После концерта, на котором зрителей разогревала нанятая Олдэмом массовка (чтобы «расшевелить ситуацию»), полиция едва сдерживала толпу, помогая «Роллингам» безопасно покинуть зал. На следующий день администрация Карнеги-холла наспех приняла решение впредь не проводить концерты рок-групп.