Николай Зенькович - Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля.

Из дневника В.И. Воротникова:

«5 февраля 1986 г. Кремль. До заседания Политбюро. В «Ореховой комнате» Горбачёв возмущался тем, что некоторые помощники воздействовали и на К.У. Черненко. Болезнь развила у него мнительность, ему подбрасывали сплетни. А ведь мы делали всё, чтобы честно рассматривать и решать проблемы. Готовили материалы на Политбюро. О председательстве я узнавал иногда за 15 минут до начала заседания. Все переживали. Вот вместе с Виталием Ивановичем ходили по моему кабинету и обсуждали, как быть. Но выдержали, успокоились. Все так работали.

Потом Горбачёв обратился к публикации А. Бовина в журнале «Новое время» (редактор В. Игнатенко) «Л.И. Брежнев. При жизни памятник». Поднял всё. Разные пакости. А ведь сам Бовин был основным составителем речей и книг Брежнева. Ведь он пользовался покровительством Леонида Ильича. Допускал всяческие выходки, будучи в подпитии. Вообще, институт помощников пользовался попустительством генсека. Александров-Агентов командовал, запретить или нет фильм, менторски указывал всем, в том числе и секретарям ЦК. Голиков пьянствовал, аморально вёл себя».

Остаётся восхититься непревзойдённым чутьём Бовина и Игнатенко: в начале 1986 года публичной критики Брежнева ещё не было, именно они открыли эру очернения деятеля, которому ещё недавно истово служили. Игнатенко получил Ленинскую премию за создание кинофильма «Повесть о коммунисте», в котором превозносились заслуги Леонида Ильича, и Брежнев взял его в аппарат ЦК. Горбачёв удалил Игнатенко из ЦК КПСС за близость к Брежневу, но непотопляемый Виталий Никитич мгновенно перестроился, предавая анафеме бывшего хозяина. Даже Горбачёв, прочитав статью в «Новом времени», которым руководил удалённый из ЦК Игнатенко, возмутился чёрной неблагодарностью. Впрочем, это не помешало Михаилу Сергеевичу вскоре назначить Игнатенко своим пресс-секретарём.

В.А. Медведев:

— Приход к руководству Черненко после быстрой кончины Андропова с нескрываемой радостью и оживлением восприняли те силы в партии, которые были взращены в брежневские времена. Это вполне устраивало когорту престарелых руководителей, возглавлявших региональные и ведомственные епархии, ибо создавалась гарантия невмешательства в их дела, возникновения своего рода «охранных» зон, свободных от критики.

Все, правда, понимали, что дни Черненко сочтены, но может быть, слишком далеко не заглядывали вперёд и молчаливо исходили из того, что на смену Черненко придёт примерно такой же руководитель. Острословы приписывали правящей геронтократии девиз — «умрём все генеральными секретарями».

В этой обстановке к Горбачёву со стороны его коллег по Политбюро сложилось настороженное отношение, ибо чувствовалось, что он, пожалуй, единственный из них, кто не захочет мириться с сохранением вотчин и зон, свободных от критики, атмосферой застойности при внешнем благополучии. К тому же, безусловно, Андропов ему доверял, поддерживал и выдвигал его, при Андропове фактически Горбачёв вёл многие дела.

Е. Чазов:

— В феврале 1984 года на Пленуме ЦК, как всегда единогласно, Генеральным секретарём был избран Черненко. Вместе со всеми голосовал и я. Думаю, что впервые голосовал вопреки своему мнению и своим убеждениям и поэтому мучительно переживал свою, в худшем понимании этого слова, «интеллигентность», а может быть, и трусость. Всё-таки почему на Пленуме ЦК я не встал и не сказал, что Черненко тяжело болен и не сможет работать в полную силу, да и век его, как Генерального секретаря, будет недолог? Меня сдерживали не политические мотивы, как Устинова или Тихонова, не опасения, что во главе партии станет не Горбачёв, а Громыко, а именно наша русская «интеллигентная скромность», если так можно назвать это состояние. Да, с позиции политического и общественного деятеля я должен был это сделать. А с позиций врача и просто человека, хорошо знающего Черненко, находившегося с ним в добрых отношениях, вправе ли я был пренебречь клятвой Гиппократа и выдать самое сокровенное моего больного — состояние его здоровья? Тем более что у нас нет никаких правил или законов, касающихся гласности этого вопроса. Да и вообще, как я буду смотреть в глаза сидящему здесь же в зале Черненко, говоря о том, что его болезнь неизлечима и её прогноз очень плохой. Он знает о тяжести болезни, мы предупредили его о том, что он должен ограничить свою активность. И его долг — отказаться от этой должности.

И ещё. Весь состав Политбюро знал о состоянии здоровья Черненко. Но никто из его членов не решился по-товарищески рекомендовать ему воздержаться от выдвижения на пост Генерального секретаря ЦК КПСС. Никто даже не задал вопроса о его самочувствии. Я, как и весь состав ЦК, считал, что, предлагая Пленуму кандидатуру Черненко, Политбюро взвесило все «за» и «против», трезво оценило всю ситуацию, связанную с его избранием. Хотя многое говорило о том, что в те времена принципиальные вопросы в Политбюро решались не всем его составом, а узкой группой старейших его членов, которые навязывали своё решение всем остальным.

На второй день мы, как обычно, были на даче Черненко. Дом старой постройки с большими комнатами, высокими потолками, несколько мрачноватый внутри, хотя мрачность и пытались несколько скрасить картинами талантливого художника Б.В. Щербакова, стоял в живописном месте на берегу Москвы-реки. До Черненко в этом доме жил Хрущёв, а после него — Подгорный. Мы довольно долго ждали возвращения Черненко с работы. Он приехал позднее, чем обещал, на пределе своих физических возможностей — бледный, с синими губами, задыхающийся даже при обычной ходьбе. Первое, что я ему сказал, войдя в спальню, где он нас ожидал: «Так вам в вашем состоянии работать нельзя. Вы себя губите. И зачем вы согласились занять эту тяжелейшую должность?» «Конечно, мне нелегко, — отвечал Черненко, — но товарищи настояли на моём избрании и мне отказаться было невозможно». Опять те же стереотипные ссылки на «товарищей», которые я уже слышал и от Брежнева, и от Андропова. Ссылки, которыми прикрывалась жажда власти и политические амбиции.

Надо сказать, что в первое время Черненко пытался продолжать курс, определённый Андроповым. Но мягкий, нерешительный и осторожный Черненко не мог противостоять ни Громыко, ни Устинову, ни Тихонову. Он не спешил, в отличие от Андропова, как можно быстрее утвердить себя лидером страны. Председателем Президиума Верховного Совета СССР он стал только через два месяца.

Встав во главе партии и государства, Черненко честно пытался выполнять роль лидера страны. Но это ему было не дано — и в силу отсутствия соответствующего таланта, широты знаний и взглядов, и в силу его характера. Но самое главное — это был тяжелобольной человек. С каждым днём его заболевание прогрессировало— нарастали склеротические изменения в лёгких, нарушалась нормальная проходимость бронхов за счёт появления в них бронхоэктазов, нарастала эмфизема. Всё это в конечном итоге приводило к перенапряжению сердца и сердечной слабости. Черненко с трудом ходил, одышка стала появляться у него даже в покое, нарастала общая слабость. Для того чтобы как-то поддерживать его состояние, мы были вынуждены и на даче, и в кабинете установить специальные кислородные аппараты. Мне было жалко Черненко. Добрый и мягкий человек, он попал в мясорубку политической борьбы и политических страстей, которые с каждым днём «добивали» его. Мы видели, с каким трудом, превозмогая себя, он нередко ездил на работу. Он всё чаще и чаще оставался дома и, так как и здесь его одолевали телефонными звонками, просил говорить, что он занят — с врачами, процедурами и т.д.