Марина Цветаева. Письма 1933-1936 - Марина Ивановна Цветаева

шофёрствует, прислуживает, но каждая свободная минута — столу.) Он, в распоряжении которого весь Париж, со всеми его сборищами, зрелищами, ночами, встречами, остается на* зиму — здесь, со старыми, добрыми, мало понимающими его родителями, и старым цусимским адмиралом[1923], и еще с одним стариком-садовником — чтобы писать. Он сам выбрал Ваш затвор — и выбрал его на всю жизнь, ибо он никогда не женится — не нужно — «я и ребенка бы не хотел иметь, п<отому> ч<то> я его бы слишком любил. А это ведь мешает писать, — а, М<арина> И<вановна>?»

И, наконец, — я, но то*, что я имею Вам сказать о себе — не пишется, да с трудом и произносится — когда-нибудь (любимое наше с вами слово). Но, пока, в кредит, поверьте, что моя жизнь была и есть не легче Вашей, и mon mal — еще неизлечимей Вашего.

…Мой друг, что* Вы называете жизнью? Сиденье по кафе с неравными: с бронированными, тогда как Вы — ободранный (без кожи). Ибо — на сколько? бессонных ночей — одна сто*ящая — чтобы ее не-спать? Хождение по литературным собраниям — и политическим собраниям — и выставкам — что-то основное, видно, забываю.

Вспомните le petit Marcel[1924], в последний 12-тый час опомнившегося и изъявшего себя из «жизни» и закупорившего себя в пробку — чтобы сделать дело своей жизни. В агонии жалевшего, что не может написать еще раз смерть Берготта[1925], п<отому> ч<то> теперь знает — как умирают.

— Да, но он до того — жил. Но Вы — тоже жили. У Вас было Ваше детство, и юность, и столько, наверное, кроме — жили и Вы. Лермонтов в Вашем возрасте умер, Вы ведь не скажете, что он — не жил?

Бог Вам дал великий покой затвора, сам расчистил Вашу дорогу от суеты, оставив только насущное: природу, одиночество, творчество, мысль.

Знаю, больно. И 27-летний Бетховен, не могший не знать своей избранности, в своем Heiligenst*dt-Testament (начало глухоты) возопил: — «Schon in seinem 28. Lebensjahre verurteilt dem Leben zu entsagen — das ist hart. F*r den K*nstler-h*rter, den f*r irgendjemand…»[1926] Ho — говорю очень издалека — не думайте, что люди Вас забывают, потому что Вас нет на глазах. Забыли бы — и на глазах, и на груди — потому что не умеют дружить, не умеют любить, п<отому> ч<то> есть другие — новые — п<отому> ч<то> нужна смена — п<отому> ч<то> Вы сами любите — п<отому> ч<то> Вы всегда больше любите — п<отому> ч<то> Вы der Liebende[1927], а не — любимый — потому что Вы поэт, а она — нет. (Schubert — Heine — H*lderlin — Beethoven — кто их любил??) И Вы бы там — за стойками и столиками — без туберкулёза сгорали бы — и сгорели бы — в недостойном пожаре: на Lustfeuer[1928] их увеселений.

Не* на что рассчитывать, кроме чуда. (Кстати — проверила — чудо в тех стихах совсем не плохо: несоизмеримо лучше и счастья и веры. Но — дальше:) А чудо так же — и даже легче может придти за Вами — в горы, чем — в город: просто — на повороте горной дороги. Та*к Вы его, по крайней мере, разглядите.

Конечно, горько — насильно быть спасенным. И кому, как не мне — это знать! Иногда — живого жизненного жара хочется больше чем воды — когда ее хочется. Найду об этом Вам дома стихи — и ради Вас — для Вас — за Вас их докончу. (Мне было столько же лет, как Вам.) Я всё знаю, и если до сих пор своей души не продала за этот живой жар, то только потому, что эта продажа, эта придача — никому не была нужна. Я со своей бессмертной душой — Бог знает что делала, и на такие — свои же — утешения — зубами скрежетала, но — где верх, где низ, где Бог, где Idol, где я*, где не* я — я всегда знала. Думаю, что главная и тайная жажда Вашего существа — отродясь: не быть. Потому-то Вы так и противитесь «нежизни», так хватаетесь за «жизнь», что это — быстрый конец: Вам, Вашей душе, Вашей прирожденной, от всего, муки: спать.

Вы, — настоящий Романтик (определение не мое): живете последними вещами, тогда как нужно (якобы) жить — предпоследними. А Вы — 60-той секундой 60-той минуты 12-го часа. Как Вам (ежедневно) жить с людьми? Та*к можно жить только со своей душой (внутри души) — или с себе равными. Подите — найдите их. Искать среди поэтов — но, поэты, увы, — среда, и настоящий поэт среди поэтов так же редок, как человек среди людей. Если иного хватает на стихи, то на жизнь — не хватает. Пишут люди из последних сил: из последних запасов — тратят. Проверьте на Ваших друзьях — поэтах. Георгий Иванов — Новалис?[1929] Поплавский — Clemens Brentano?[1930] Нет, то время прошло, мы были и нас — нет. (Пишу Вам сейчас тоже из последних сил, разрываясь от головной боли, но знаю, что потом, м<ожет> б<ыть>, этих слов не найду, сейчас Вы сами себя во мне пишете, как стих.) Простите за правду — желаю, чтоб не сбылась.

Итак — терпите. Живите у себя auf der H*he (как я: — in der H*hle)[1931] — прорывайтесь эпизодическими «счастьями», «жизнью», — пусть это будут побывки, plongeons[1932] — наглатывайтесь, нахватывайтесь — и возвращайтесь — в себя.

Но есть еще одно: Вы же с людьми, да еще с больными — любите их. Не все ведь — счастливые и любимые. Это — тоже занятие. Вы скажете: им я не нужен, — ну, м<ожет> б<ыть> не Вы (весь) нужны — а Ваша рука, улыбка, привет, просто — взгляд. Это страшно держит на поверхности жизни. Больные — ведь все дети, все — невинные, и тут уж никакого греха денег и т. д. — нет, они — все неимущие. Помню, когда Мура оперировали — я полюбила всю его палату, и на третий день приходила уже ко всем, и<отому> ч<то> мне было бы стыдно делить на своего и не-своих, п<отому> ч<то> этого деления во мне — не было, п<отому> ч<то> меня вообще не было, я ее оставляла за порогом, и часто — за порогом — не находила. И мое горе было, увозя Мура, что я не