Лазарь Бронтман - Дневники 1932-1947 гг

Недели полторы назад (кажется, с 20-го) пользующий его проф. Маргулис начал применять для лечения бокового амиатрофического склероза разработанную им сыворотку. Естественно, что решили попробовать и Абраму. Отвезли в больницу. Договаривались, чтобы сделали в первую очередь, т. к. он очень хотел поехать на дачу и не хотел терять теплых летних дней.

Первые прививки он перенес хорошо.

Позавчера утром мне позвонили из больницы:

— Приезжайте, ему плохо. Рано утром было совсем плохо, сейчас немного получше.

Я приехал. Он лежал бледный, измученный. Дышал тяжело.

— Стоит в горле какая-то пробка. Отхаркнуть не могу. И не дает дышать.

Ему, оказывается, уже делали укол камфары, еще чего-то.

Попросил переложить грелку из-под ног на ноги. Потом попросил посадить его («может быть, будет легче дышать»), потом опять положить («не помогло»). Дышал все время с трудом, видно было, как сильно напрягаются шейные мышцы.

— Нет аппетита. Не могу есть.

— А глотать трудно?

— Нет.

Лежала на столике полураскрытая книжонка Аверченко (рассказы). Раскрыта на половине.

— Не идет?

— Да, не идет. Да и скучновато. Вот «осколки разбитого вдребезги» лучше.

— Сейчас многое кажется скучным, — заметил я. — Я пробовал перечитывать Майн-Рида, Жюль-Верна, — тяжелая работа.

— Купер лучше, — заметил он.

— Он литературнее.

Он кивнул. Потом вспомнил о книжке Б. Шоу, которую я ему посылал.

— Я ее отослал с мамой. Оказывается, я ее читал.

Спросил, как идут у Славки экзамены. Поинтересовался моими делами, перспективами. Говорил медленно.

— Тебе тяжело говорить? — спросил я. — Молчи.

— Да, тяжело, трудно.

Я не сразу находил темы для разговора.

— Слушай, — вспомнил он. — Маргулис велел в случае критическом впрыснуть лобелин.

— Как? — переспросил я.

— Открой ящичек. Там в коробочке лежит ампула. На ней написано Гинда (врач Быховская), она достала где-то одну, больше нет. Маргулис сказал, что, может быть, ты достанешь.

Я вынул ампулу, записал.

— Сложное название, — сказал я.

— Я запомнил так, — сказал он. — На Северном Кавказе есть станица Лабинская. Лабинская — Лобелин.

— Мнемотехника?

Он улыбнулся. Помолчали.

— Рассказывай что-нибудь! — несколько раздраженно потребовал он.

Видимо, ему надо было отвлечься от своих мыслей, а говорить самому было трудно.

Я стал собираться — в Кремлевку за лобелином и в редакцию.

— Пошли Славку за Лизой, — сказал он. — Только, пожалуй, пусть он а приедет без Инуси: может, придется пробыть около меня ночь, а Инусе негде тут.

Он зяб. Я потрогал его лоб — горячий. Как раз сестра принесла термометр. Поставили. Прошло 8 минут.

— Можно самому вынуть, — попросил он.

Я достал — 37,1. Я удивился, но Абрам, кажется, был доволен результатом.

— По-моему, должно быть больше, — заметил я.

— Плохо, наверное, стоял, — ответил он.

— Может быть, поставить снова?

— Не стоит.

Я уехал часиков в 6 в редакцию, потом в Кремлевку. Там обещали дать, если будет рецепт из больницы. Славку послал с запиской к Лизе. Затем приехал домой, позвонил по телефону в больницу, мне сказали, что Лиза там. Объяснил о рецепте. Она пообещала договориться с врачом, сообщила, что у него температура 39.

Я подъехал в больницу. Как раз, когда входил в корпус, позвонила туда из дома зав. нервным отделением Гинда Хаимовна Быховская.

— Его положение очень тяжелое, — сказала она. — Это не скопление мокроты, а отказывают дыхательные пути. Сегодня утром я думала, что это уже конец, сейчас ему лучше, но положение угрожающее. Сделать ничего нельзя, мы бессильны. Лобелин пока не нужен. Это средство можно вводить только раз в день. Сегодня он не потребуется, если очень нужен будет — я завтра возьму у нас еще одну-две ампулы, так что не стоит сейчас выписывать рецепт.

В коридоре я увидел плачущую маму. Оказывается Лиза с Инусей приехали в больницу, не заезжая домой, записка попала Давиду, ее увидела мама — и сразу тоже сюда.

Когда я вошел в палату, Абрам готовился ко сну. Чувствовал он себя несколько лучше, чем когда я был у него. Дышал немного легче. Поел. Я рассказал ему о поездке в Кремлевку, о разговоре с Быховской. Видимо, это успокоило его. Еще из дома я звонил главврачу больницы Шимелиовичу, объяснил ему положение и попросил заинтересоваться положением, он обещал. Я сказал Абраму и об этом. Но ничего, пес, не сделал.

Принесли ему снотворное (санбутал). Он выпил. Я сказал ему о решении редколлегии, вынесенном в этот день о назначении меня зав. информационным отделом. От поинтересовался, кто будет еще в отделе.

Спросил, верно ли, что в Москву съезжаются победители — на парад.

— Маму возьмешь отсюда? Ты на машине?

Лиза попросила прислать утром Давида, сменить ее ненадолго.

Мы с мамой собрались уходить. Он не хотел отпускать. Но пришла сестра и предложила уйти, дать ему отдохнуть.

Ночью я из редакции пытался дозвониться — не соединяли. У меня шла передовая. Кончили в седьмом часу. В 7 я пришел домой, позвонил в больницу. Подошла Лиз.

— Ни на минуту не мог уснуть. Очень измучен. Дыхание по-прежнему. Но температура немного спала. Сейчас хочет уснуть.

— Ну и я посплю немного и приеду.

Я уснул. Около часу (1 июня) меня разбудили по телефону из больницы:

— Говорит сестра. Вашему брату очень плохо. Немедленно приезжайте с сыном.

Я взял Славку и сразу поехал. Меня встретила с заплаканными глазами Быховская и врач Муза Кузьминична Усова.

— Ему очень плохо. Перестают работать дыхательные мышцы. Ввели лобелин — он действует непосредственно на дыхательный центр, даем кислород, камфару — безрезультатно. Боюсь, что он не переживет сегодняшнего дня.

— А Маргулис был?

— Заходил четыре раза.

Я зашел в палату. Там была мама, Лиза. Инуську увели в другую комнату. Абрам был уже без сознания, глаза закрыты. Я несколько раз окликнул его никакого ни ответа, ни рефлекса. дышал тяжело, часто, видно мучительно и очень мелко. Спать ему так и не удалось

Лиза после рассказывала, что ночью он спрашивал:

— Ты дремлешь? А я не могу уснуть.

Потом попросил:

— Поцелуй меня.

Когда утром померили ему температуру, было 38 и Лиза сказала:

— Слава Богу, меньше, было 39.

Он рассердился:

— Значит от меня скрывали? (Лиза тогда сказала, что не 39.1 а 38.1)

Накануне Абрам, зная, что 2 июня Инуся — именинница, попросил купить ей альбом с открытками. Инуська стала спрашивать, как он приедет на именины ведь машины нет, он сказал: «Я пешком приду».