Владимир Лапин - Цицианов

В руках противника оставалось Талышское ханство, и Котляревский отправился туда во главе двухтысячного отряда. Персы сделали ставку на оборону крепости Ленкорань, комендант которой отверг предложение о сдаче. Бомбардировка не дала ощутимых результатов, так как ядра увязали в глинобитных стенах, не нанося им повреждений. Взять укрепление измором также было невозможно — экспедиционный корпус сам жестоко страдал от холодов и нехватки провианта, подвоз которого морем исключался из-за зимних штормов. В одном из своих приказов Котляревский писал: «…чем скорее идешь на штурм и чем шибче лезешь на лестницы, тем менее урон взять крепость; опытные солдаты сие знают, а не опытные поверят…»[806] Атака поначалу развивалась не очень удачно: гарнизон отбивался отчаянно, командовавший штурмовой колонной подполковник Ушаков был убит. Котляревский бросился ободрять своих подчиненных и был ранен тремя пулями. Известие об этом разъярило солдат, с удвоенной силой они бросились на стены, захватили стоявшие на ней пушки и стали стрелять из них по защитникам крепости. Это и стало переломным моментом сражения. Одна из трех пуль, попавших в генерала, выбила ему глаз и раздробила лицевые кости. Уровень тогдашней хирургии не позволял делать необходимые восстановительные операции, и генерал оказался обречен на пожизненные мучения[807]. Он ушел в отпуск по болезни, оказавшийся бессрочным, и жил практически безвыездно в своем имении. В 1826 году, когда разгорелась новая война с Персией, Николай I наградил его чином генерала от инфантерии, прислал ветерану рескрипт с признанием его заслуг и приглашением вернуться на службу. Однако надежд на восстановление здоровья уже не оставалось: рана на лице периодически открывалась, и через нее выходили наружу осколки раздробленных костей. Это те самые «язвы чести», о которых писал поэт. Котляревский не мог даже выходить на улицу в холодную погоду и потому перебрался в Крым, где и скончался 21 октября 1851 года. До последних своих дней он интересовался событиями на Кавказе, состоял в переписке с боевыми товарищами, хлопотал об определении на службу молодых офицеров. Его имя заняло достойное место в пантеоне отечественной военной славы. Вся Россия знала слова поэта Домонтовича:

О Котляревский! Вечной славойТы озарил кавказский штык!Помянем путь его кровавый —Его полков победный клик…

История Котляревского — пример пристрастности и изменчивости народной памяти. Генерал принадлежал к числу тех фигур, которые, будучи известными каждому современнику при жизни, уходят в прошлое со своим веком. В следующем поколении таких людей знают только те, для кого они являются частью семейного или корпоративного мифа. С угасанием последнего растворяется в забытьи и образ некогда всем известного героя. Безусловно, для утверждения в памяти народа нужны деяния, значение которых неоспоримо. Но сами по себе выдающиеся заслуги перед отечеством вовсе не гарантируют бессмертие. Сама судьба должна проследить за тем, чтобы после кончины личность человека и его подвиги на избранном поприще не потонули в потоке последующих впечатлений. Можно составить длиннейший список исторических «несправедливостей», если понимать под таковыми постепенное посмертное забвение. Котляревский, как, впрочем, и Цицианов, оказался в своеобразной исторической тени, которая образуется по своим законам: люди помнят то, что хотят и что могут помнить.

Не все и не всегда соглашаются с этими законами. Котляревский видел, сколь мало Россия знает о происходившем на Кавказе. В Санкт-Петербурге уже были поставлены памятники Кутузову и Барклаю де Толли, Александрийская колонна, Нарвские триумфальные ворота. Триумфальные ворота появились даже в честь победы над восставшими в 1831 году поляками. Намекая на явную несправедливость к памяти героев Кавказа, Котляревский в письме князю М.С. Воронцову от 13 января 1846 года предложил установить в Тифлисе памятник в виде четырехгранной пирамиды. На лицевой стороне он предлагал следующую надпись: «Российским войскам первой Персидской войны, начавшейся в 1802 году и кончившейся в 1813 году, малым числом принесших много пользы отечеству». На противоположной стороне — «Воздвигнут памятник сей в царствование Императора Николая I. При Главнокомандующем князе Воронцове 18… года … числа». Две другие стороны обелиска предназначались для имен генералов и названий частей, сражавшихся за Кавказом. В письме М.С. Воронцову от 23 мая 1847 года Котляревский одобрял также идею устройства памятников в Гяндже и Ленкорани. «…Для меня вдвойне было бы приятнее, — писал он, — когда бы на Гянджинском памятнике можно изобразить тот момент, в который Вы взяли меня, раненого, под одну руку, а взявший под другую, егерь моей роты Иван Богатырев, был тут же убит. Эту картину я хочу иметь написанную хорошим живописцем и передать ее в род мой с завещанием хранить и питать благоговейное уважение к имени Воронцова для позднейшего знакомства»[808]. Памятник появился в 1850 году, но гораздо более скромный, нежели тот, который задумывал генерал. Оштукатуренный кирпичный пилон был увенчан крестом; на чугунной доске с лицевой стороны имелась надпись: «Близ сего места 2 декабря 1803 г. при занятии садов и форштадта крепости Ганжи, под главным начальством и в присутствии князя Цицианова, ранен был в первый раз пулею в ногу 17-го егерского полка капитан Котляревский». Надпись на доске, закрепленной с тыльной стороны, гласила: «Скромный сей памятник герою Асландуза и Ленкорани соорудил бывший с ним в этом деле гвардии поручик граф Воронцов, впоследствии Главнокомандующий и Наместник Кавказский». Во второй половине XIX века монумент едва не разрушился, но был отреставрирован в 1894 году[809].

В ходе войны с Персией Цицианов неоднократно проявлял себя как жесткий и умелый полководец, заботившийся как о материальном обеспечении подчиненных, так и о их моральном поощрении. «Всякий имевший до него дело с полной доверенностью и утешительными надеждами прибегал к нему в своих нуждах, чистосердечно излагая свое дело; каждый был уверен, что никакое лицеприятие, никакая корысть не могли поколебать великой души его и что одна справедливость, подкрепляемая законами, при его разбирательстве решала всякое дело. Сколько, впрочем, ни бьш он строг и взыскателен по службе, но правотою и умом стяжал общую любовь и уважение, которые и доныне в памяти всех, знавших его, сохраняются», — писал П. Зубов[810]. Другой характеристики трудно было ожидать от автора апологетического сочинения, но она не слишком далека от истинного портрета главнокомандующего. П.Д. Цицианов имеет право на особое место в пантеоне покорителей Кавказа: он единственный из всех главнокомандующих в этом крае, который погиб на своем посту. Да, его смерть не сопровождалась грохотом сражения, его сразила «изменническая» пуля. Многие его предшественники и преемники были лично храбры, слышали свист пуль над своей головой, но все они благополучно дожили до преклонных лет и упокоились в постели, а не на сырой земле. У черногорцев, очень воинственного народа, высшей похвалой мужчине в XVIII столетии была фраза: «Он умер в сапогах», что означало гибель в бою или в походе…