Георгий Чернявский - Франклин Рузвельт

Знаменитый Орсон Уэллс — тот самый, который в свое время до ужаса напугал американцев радиопостановкой о высадке марсиан, по личной просьбе президента рекламировал по радио «заем победы». Уэллс писал Рузвельту после выборов: «Я рассматриваю свое скромное участие в этой последней кампании как величайшую привилегию во всей своей жизни, а мой визит на поезд (встреча с Рузвельтом. — Г, Ч.) как богатейший опыт»{709}. Рузвельта горячо поддержали Эрнест Хемингуэй и Джон Стейнбек. Президент не остался в долгу. Стейнбек, у которого родился ребенок, получил телеграмму президента: «Я узнал великолепную новость о появлении Тома»{710}.

В последние недели перед выборами Рузвельт побывал в нескольких штатах, выступил с длинными речами в Чикаго и других городах. За три дня до голосования в речи в Бостоне он уделил основное внимание опровержению доводов Дьюи, что в случае его избрания в четвертый раз к власти в США придут коммунисты либо будет установлена монархия: «Не думаю, что то или другое возможно в нашей стране, даже если бы мы и хотели этого. А мы, естественно, такого не желаем. Мы не хотим ни коммунизма, ни монархии. Мы хотим жить по нашему основному закону, который хорошо служит нам на протяжении 155 лет. Если бы [мы] были в банкетном зале, а не на этом бульваре, я поднял бы тост за то, чтобы мы продолжали жить в условиях конституционных гарантий в течение следующих 155 лет»{711}.

Успеху избирательной кампании Рузвельта помогали и сводки с тихоокеанского театра военных действий. Главным было сообщение о высадке войск генерала Макартура на Филиппинах, которая воспринималась как предвестие полного разгрома Японии.

Фактически на руку Рузвельту сыграла и нацистская пропаганда, в частности радиовещание из Берлина на английском языке. Бывший американский журналист Дуглас Чендлер, который с 1941 года вел передачи под псевдонимом Пауль Реверс (в США его называли «лорд Гав-Гав»), по поводу выборов 1944 года твердил, что Америку ожидают террор, инфляция и прочие беды, если Рузвельт останется во главе страны, и призывал: «Гоните этого субъекта из дома, который когда-то считался белым!»{712} Такого рода эскапады могли вызвать только раздражение тех, кто слушал передачи из Берлина[41].

Седьмого ноября, в день выборов, Рузвельт по традиции был в Гайд-Парке. Он напряженно следил за постоянно менявшимися данными о ходе голосования. Только поздним вечером стало ясно, что он побеждает в четвертый раз, правда, с минимальным отрывом. На этот раз победа ему досталась в тридцати шести из сорока восьми штатов, но за него проголосовали 53,4 процента избирателей, тогда как за Дьюи — 45,9 процента. В коллегии выборщиков, однако, соотношение было намного более благоприятным: 432 голоса у Рузвельта против 99 у его соперника. Дьюи приходилось довольствоваться тем, что он победил в родных городах Рузвельта и Трумэна — Гайд-Парке и Индепенденсе[42].

Рузвельт не просто был глубоко расстроен своим проигрышем в Гайд-Парке, а счел себя оскорбленным двуличием соседей, которые горячо приветствовали его на улицах, а при тайном голосовании высказались против него. Десятилетия политической борьбы не избавили Франклина от известной доли идеализма, сентиментальности, непонимания того, что окружающие очень часто, особенно в политике, поступают прямо противоположно тому, что говорят вслух, исходя из самых разных соображений.

После выборов Рузвельт не произвел существенных перемен в составе правительства. Но одно важное изменение всё же произошло. Государственный секретарь К. Халл, сочтя, что президент всё более оттесняет его от решения международных задач, ушел в отставку, правда, мотивируя ее состоянием здоровья. Для обиды Халл имел все основания — международной деятельностью, как правило, занимался сам Рузвельт, часто минуя Государственный департамент и направляя своих представителей в различные страны и регионы, даже не уведомив госсекретаря.

Отставка Халла была выгодна Рузвельту. На освободившийся пост был назначен Э. Стеттиниус, великолепный менеджер-исполнитель, зарекомендовавший себя в этом качестве при осуществлении программы ленд-лиза, но никогда не стремившийся к самостоятельному ведению большой политики.

Готовясь ко второй встрече «большой тройки», Рузвельт продолжал уделять особое внимание проблеме создания атомного оружия. Речь шла именно об оружии, а не о мирном применении ядерной энергии — эта задача откладывалась на неопределенный срок.

Правда, виднейшие физики А. Эйнштейн, Л. Сцилард, Н. Бор[43] настаивали на сосредоточении усилий в области мирного атома, считая вполне реальным использование нового огромного источника энергии в интересах человечества. Ученые в своих посланиях убеждали Рузвельта поделиться с СССР хотя бы самой общей информацией, создать совместные организации и провести коллективную техническую инспекцию, чтобы не допустить гонки атомных вооружений, которая, уверяли они, в противном случае будет неизбежной, ибо раньше или позже у СССР также появится такое оружие.

Двадцать шестого августа 1944 года Рузвельт принял Нильса Бора, который перед этим обратился к нему с меморандумом, содержавшим указание на временный характер монополии на атомное оружие. Президент сказал, что, возможно, о работах в области атома следует поговорить со Сталиным. Не зная о том, что Рузвельт часто произносит не то, что думает, ученый решил, что убедил собеседника и тот теперь предпримет действия, предотвращающие опасное развитие событий.

На самом же деле в середине сентября на встрече в Квебеке (второй в этом канадском городе) американский президент и британский премьер пришли к единодушному выводу, что обладание атомным оружием (оно еще не существовало, но перспективы его создания в течение ближайшего года считались вполне вероятными) станет важным преимуществом западных держав во взаимоотношениях с СССР Рузвельт и Черчилль согласовали, а во время заключительной встречи в Гайд-Парке 17—18 сентября подписали секретную памятную записку:

«1. Предложение информировать другие страны о проекте “Тьюб Аллойз” (британское кодовое наименование атомного проекта — в переводе «Труба из сплава»{713}. — Г. Ч.) с последующим международным соглашением о контроле и использовании неприемлемо. Проблему необходимо решать в обстановке чрезвычайной секретности; когда бомба будет, наконец, создана, возможно, после оценки всех последствий, использовать ее против японцев; их следует предупредить, что они подвергнутся повторной бомбардировке, если не капитулируют.