Мириам Анисимов - Ромен Гари, хамелеон

Среди противников книги «Вся жизнь впереди» был Анжело Ринальди, напечатавший критическую статью в «Экспресс»{712} под псевдонимом Александр Сорель. Он подозревал, что автором этого романа является «писатель, состарившийся за переписыванием и набрасывавший сюжет очередной книги на листках чековой книжки в такси».

Гари настолько возмутило, что Ринальди почуял в его книге «легкий, но стойкий душок антисемитизма», что в черновиках «Псевдо» в разное время неоднократно находим отсылки к этому высказыванию, например:

Во мне нет алчности: из семи моих родственников по материнской линии, попавших в лапы фашистов, ни один не нажился на кремационных печах: никого не пощадили. Я пойду добровольцем. Это верно, что во всем участвовали шесть миллионов евреев, но Анжело Ринальди из журнала «Экспресс» ошибается: их тела пошли на мыло и духи{713}…

«Что вы сказали?

— Я молчу.

— Этот „легкий душок антисемитизма“, о котором они говорят, распространяли всем известные газовые камеры, в которых погибли… четверо, пятеро, шестеро… шестеро моих родственников по материнской линии. Такое бывает, доктор. Мне уже не кажется, что меня преследуют. Я прекрасно себя чувствую.

— „Экспресс“ думает лишь о том, как оказать вам услугу, искалеченный Ажар. Обвиняя вас в антисемитизме, они всего лишь хотели вам помочь…»{714}

«Такое бывает, доктор. Мне уже не кажется, что меня преследуют. Я прекрасно себя чувствую.

— Вы правы. „Экспресс“ думал оказать вам услугу, убитый Ажар. Обвиняя вас в антисемитизме, они всего лишь хотели помочь вам переступить черту. Они фактически выдали вам справку в благонадежности и добронравии. Они не обнародуют тот факт, что в вас… сколько, двадцать пять, пятьдесят процентов еврейской крови?»{715}

Это была критическая статья на мой роман «Вся жизнь впереди», автор которой писал, что у моей книги «легкий душок антисемитизма».

Я прекрасно себя чувствовал. Я соответствовал их правилам. Я был антисемитом. Ни единого крика. Я вполне владел их методами, которые позволяли сыновьям отправлять отцов в кремационные печи{716}.

Я успел заметить, что под мышкой он держит свернутый номер французской газеты «Экспресс». Теперь он сам мне его протянул.

— Прочтите это, Ажар, — обещаю вам, это последняя проверка, — сказал он мне, ткнув пальцем в определенное место на странице. Я понял так, что это будет очередное убийство. Впрочем, умру не я, а другие люди.

Но это оказалась всего лишь критическая статья на мой роман «Вся жизнь впереди», в которой было сказано, что у моей книги «легкий душок антисемитизма».

Я прекрасно себя чувствовал. Я соответствовал их правилам. Я был антисемитом{717}.

— Доктор, что следует делать еврею, которого убивают, чтобы его не обвинили в расизме?

— Ему следует не разводить антимонию, а согласиться на легкий душок, который ему предлагает «Экспресс», потому что газовые камеры пока не работают{718}…

Признайте обоснованность обвинения в гуманистическом антисемитизме, Ажар. Тогда в следующий раз вы умрете в газовой камере со спокойной совестью и своим легким душком послужите тем самым делу борьбы с расизмом. Я вижу, теперь вы действительно здоровы{719}.

— Вот всё, что хочет сказать критик «Экспресс» А. Ринальди, заявляя, что у романа «Вся жизнь впереди» легкий, но стойкий душок антисемитизма…

— Этот душок, доктор, вовсе и не легкий, а очень даже сильный, иначе за две тысячи лет он бы уже давно выветрился… Что делать еврею, которого убивают, чтобы не быть обвиненным в расизме?{720}

И так далее в том же духе не меньше чем на тридцати разрозненных листах, неустанно переписываемых. В окончательном варианте рукописи от всех этих рассуждений почти ничего не останется, а имя Анжело Ринальди и вовсе исчезнет. Ринальди счел книгу Гари антисемитской потому, что его шокировал издевательский тон, черный юмор Эмиля Ажара. А Гари выступал в защиту иронии, будучи убежденным, что только она способна адекватно выразить ужас.

Мадам Роза действительно жила в Германии во время войны, но вернулась. Войдет, воняя какашками, и как начнет вопить: «Освенцим! Освенцим!» Ее в свое время посадили в Освенцим для евреев. Но расисткой она никогда не была. Например, жил с нами Моисей — так она обзывала его черномазым, но меня никогда не трогала. Я тогда не понимал, что она хоть и толстая, но не толстокожая.

У мадам Розы были все фальшивые документы, какие надо, потому что она сработалась с одним приятелем-евреем, который с тех пор, как вернулся живой, ничем другим и не занимался — беспокоился о будущем. Не помню, говорил я вам или нет, но ее защищал еще и комиссар полиции, потому что в свое время она его воспитывала, пока его мама врала всем, что устроилась парикмахершей в какой-то дыре. Но ведь всегда бывают завистники, и мадам Роза боялась, что ее выдадут. Тем более что однажды на рассвете, в шесть часов утра, ее разбудил звонок в дверь: за ней пришли, чтобы отвезти ее на Велодром, а оттуда — в еврейские дома в Германии.

Когда мадам Роза успокаивалась, ее уже ничто не колыхаю, кроме звонка в дверь. Она до смерти боялась немцев. Это старая история, о ней писали во всех газетах, так что я не буду тут распространяться, скажу только, что мадам Роза так от этого и не оправилась. Иногда ей казалось, что всё еще может повториться, особенно ночью, ведь она жила воспоминаниями. Ерунда какая, правда — сейчас это всё в прошлом, но дело в том, что евреи очень упрямы, особенно когда их убивают, они чаще всех потом являются.

Я тихонько открыл дверь, чтобы не напугаться, и первое, что увидел, — мадам Розу. Она стояла одетая в середине комнатушки рядом с маленьким чемоданчиком. Было похоже, будто она ждет на платформе метро. Я взглянул ей в лицо и сразу понял, что она не в себе. У нее был совершенно отсутствующий вид, до того она выглядела счастливой. Смотрела куда-то в пространство, далеко-далеко, и в этой шляпке, которая ей была совсем не к лицу, потому что ей ничего уже не могло быть к лицу, но зато хоть сверху ее немножко закрывала. Мадам Роза даже улыбалась, как будто ей сказали хорошую новость. На ней было голубое платье в цветочек, она даже достала из шкафа свою старую сумку, сохранившуюся с тех пор, как она работала в борделе, — я знал эту сумку, она ее хранила, потому что с ней были связаны приятные воспоминания, внутри до сих пор лежали презервативы. Она смотрела сквозь стены, как будто ждала не просто поезда, а поезда в никуда.