Святослав Рыбас - Громыко. Война, мир и дипломатия

Можно сказать, Андрей Андреевич и Дэн Сяопин мыслили одинаково, то есть заглядывая не на год-два, а на много лет вперед.

В карте мира Китай занимал у Громыко особое место. Он хорошо помнил, как в 20—30-е годы советская дипломатия, осуществляемая по каналам Коминтерна, прилагала колоссальные усилия для поддержки национально-освободительной борьбы китайцев и особенно — небольшой коммунистической партии. В геополитическом плане самостоятельный Китай должен был стать противовесом агрессивно настроенной Японии, остро нуждавшейся в расширении ресурсной базы для своей промышленности. Советский Союз предоставлял кредиты, поставлял оружие, посылал военных специалистов. На китайских фронтах против напавшей на Китай Японии сражались советские летчики-добровольцы. Так, в течение сорока месяцев войны было сбито 986 японских самолетов, была даже уничтожена японская военно-воздушная база на Тайване.

В самый тяжелый период Великой Отечественной войны (3 июля 1941 года) Политбюро приняло решение «отпустить ИККИ (Исполнительный Комитет Коминтерна) один миллион долларов для оказания помощи компартии Китая»{501}. Для усиления борьбы с Японией.

Находясь в Вашингтоне, Громыко воспринимал эту картину как фрагмент колоссального соперничества на территории Китая Советского Союза, Соединенных Штатов, Великобритании, Японии. Так оно и было. Победив Японию, союзники стали обозначать зоны своих интересов, и здесь Сталин, первоначально видевший наилучший выход в создании нейтрального Китая и не желавший достигнутое в Ялте разбить в новой войне в Китае, рекомендовал Мао Цзэдуну помириться с Чан Кайши, однако продолжал оказывать китайским коммунистам поддержку в Маньчжурии. Весной 1946 года, когда началось противостояние в Иране, СССР активизировал поддержку красного Китая. Мао Цзэдун считал Сталина «русским националистом», а не интернационалистом, и даже однажды назвал того «Лицемерный заморский черт»{502}.

После испытания советской атомной бомбы в 1949 году Сталин санкционировал полномасштабную гражданскую войну в Китае, и спаянная железной дисциплиной Народно-освободительная армия Китая быстро разбила насквозь пронизанное коррупцией, местничеством и инфляцией гоминьдановское государство.

Громыко впервые встретился с Мао Цзэдуном в декабре 1949 года во время его визита в Советский Союз (декабрь 1949 года — февраль 1950 года). Ему было известно, что Сталин советовал Мао Цзэдуну не национализировать иностранные предприятия и вообще «считаться с национальной буржуазией». То есть рассуждения вождя были вполне рациональны и даже, как сказал бы Горбачев, в «духе перестройки». Но тут же Сталин заметил (в разговоре с Лю Шаоци): «Я уже довольно стар. И я беспокоюсь, что после моей смерти эти товарищи будут бояться империализма»{503}.

Опасения относились к будущим наследникам, то есть его волновал вопрос не либеральной экономики, а прочности политической власти.

Через сорок лет в беседах Горбачева с Дэн Сяопином и Чжао Цзыяном явно отразилась та же проблема.

В мемуарах нашего героя описывается, что Мао Цзэдуна встретили в Москве «в высшей степени дружественно».

Однако на торжественном обеде 14 февраля 1950 года в ресторане гостиницы «Метрополь», на котором присутствовало советское руководство, он с тревогой обратил внимание, что между Сталиным и Мао Цзэдуном «разговоры завязывались, так сказать, с заминкой. Обменивались они несколькими фразами, разумеется, через переводчика, а затем наступала пауза, которая, однако, длилась далеко не минуту». Это отмечалось и за обедом, где два лидера сидели рядом. «Сидя напротив, с другой стороны стола, я пытался помочь им завязать разговор. Но особого успеха не имел, поскольку через переводчика все это выглядело как-то тяжеловесно. Главное, на мой взгляд, заключалось в том, что и Сталину и Мао Цзэдуну явно не хватало чего-то персонального, что помогало бы им в установлении необходимых контактов»{504}.

Оставим в стороне такие факты, как близость Андрея Андреевича к высшему руководству, что означало немало, и то, что он мог вмешиваться в их разговор. Главное — в другом. Сталин уже тогда прямо высказал Мао Цзэдуну: «В Китае существует опасность появления своего Тито». То есть централизованный и сильный Китай создавал новую геополитическую реальность.

Почему Громыко ни слова не сказал об этом, хотя в беседах с коллегами он очень тонко фиксировал такие обстоятельства?

Ответ следует искать в «интернационализме» его внутреннего цензора.

Но при этом наш герой смотрел поверх идеологических споров, затеянных Хрущевым, и считал ошибочным решение не помогать китайцам в работе над атомным оружием. «Через несколько лет они все равно его заполучили. США, например, ядерное оружие Англии дали, дорожили “особыми отношениями”. Мы не разыграли эту карту с самым сильным союзником. В отношениях с Китаем дипломатия была заменена идеологической перебранкой»{505}.

Заметим, что Андрей Андреевич говорит не просто о передаче технологии, а о стратегии, «разыгрывании карты». По тем же соображениям он считал ошибочным наращивание военной мощи на границе с Китаем, что в итоге привело к реализации плана Никсона — Киссинджера.

Упорство китайцев на переговорах Громыко хорошо знал. Он руководил делегацией на трудных переговорах о создании в провинции Синьцзян (Джунгарские ворота) смешанных советско-китайских акционерных обществ «Совкитнефть» и «Совкитметалл». Тем не менее никаких переговоров он не боялся. Стала классической его фраза: «Лучше десять лет переговоров, чем один день войны».

Во второй раз он встретился с Мао Цзэдуном в ноябре 1957 года, уже будучи министром, во время его визита в Москву

Китайский лидер захотел поговорить с Громыко. Встретились в Кремле, переводил «прекрасно знающий китайский язык О.Б. Рахманин, который уже тогда являлся специалистом по Китаю и одним из наших крупных международников».

Мао Цзэдуна интересовали вопросы: насколько США агрессивны, так ли уж США сильны в экономическом отношении, трудно ли с ними бороться?

Громыко ответил: США не находятся вне досягаемости, и с ними можно успешно конкурировать, для чего социализму надо только раскрыть свои возможности.

«Мао Цзэдун в целом высказывал те же мысли. Но говорил по-своему. Крылатое выражение “империализм США — бумажный тигр” ему нравилось, и он его со вкусом повторял…

Говоря конкретно о возможностях Китая в области развития промышленности, особенно металлургической, он выразился так: