Владимир Рудный - Долгое, долгое плавание

«Кобчик» ему сразу понравился. Длинный двухмачтовый кораблик с задиристо задранным форштевнем и с сильным прожектором на специальной площадке на грот-мачте, с высоким мостиком над узкой палубой казался малым миноносцем; четыреста сорок тонн водоизмещения и две машины в тысячу с лишним лошадиных сил — бегать по Маркизовой луже и по Неве будет ходко, а в открытое море пока все равно ходу нет. Непривычно выглядят привальные брусья у бортов, широкие как у буксира, но это не буксир и не пароходик, мобилизованный в сторожевики, это — специально построенный военный сторожевик, и вооружен пушками. Есть на корме даже сорокамиллиметровый автомат Виккерса — «пом-пом», как его прозвали. Когда англичане на авиаматке «Виндиктив» завезли в Бьёрке, в маневренную базу, поплавковые гидросамолеты «шорт», у «пом-пома» стало достаточно работы. «Шорты» с июля почти каждый день — утром и вечером — поливали из «льюисов» причалы в Кронштадте и кидали бомбы на стоянку кораблей ДОТ, «Кобчик», если находился в гавани, открывал по «шортам» огонь. Исаков стрелял из «пом-пома» вместе с комендором Капрановым, тем самым Иваном Капрановым, который держал мичмана под арестом при каюте, пока выпроваживали Старшого с бульдогом. Капранов не единственный с «Изяслава» попросился на «Кобчик» — любому командиру или старпому это лестно.

За месяцы боевых плаваний «Кобчик» намотал на винты тысячи миль, их хватило бы на доброе дальнее плавание. Но какие это были мили! Где жарко — там и «Кобчик»: прикрывает выход линкора, упреждая вместе с большими кораблями помощь британской эскадры с моря наступающему на Петроград Юденичу; обеспечивает «Гавриила» в походе против английских эсминцев, помогает «Азарду», выводит на фарватер «Пантеру» — у интервентов были все основания гневаться на этот кораблик, как и на сильные корабли ДОТа, за срыв четко спланированных, согласованных с Юденичем, с мятежниками Красной Горки и с петроградским контрреволюционным подпольем походов к Кронштадту и к Питеру.

Уже после гражданской войны Исаков, будучи на Черном море, узнал, что его «Кобчик» в ночном дозоре наскочил у банки Хайлода на камни, неогражденные вехами, оттуда штормовая волна увлекла его на глубину и затопила. Сторожевик служил чуть ли не флагманом пограничной флотилии ГПУ, на Балтике знали о его погонях за шхунами и катерами контрабандистов и шпионов, переправляемых в нашу страну из финских шхер и Прибалтики.

Иван Степанович сберег с «Кобчика» трофей. Куда бы ни бросала его морская служба, везде с ним был этот «кусок красного дерева с рваными краями, окрашенный с одной стороны шаровой краской» — только в 1956 году по просьбе Центрального музея Советской Армии он отдал доску вместе с другими «реликвийными вещами» для экспонирования. В письме музею сказано: это «часть обшивки английского торпедного катера СМВ № 62 ВД, уничтоженного из кормового 102-мм орудия ЭМ «Гавриил» на Малом рейде Кронштадта в ночь на 18 августа 1919 года».

Знаменитая ночь, горькая, но все же победная. Горькая потому, что штабы базы и крепости прозевали налет и противнику удался обманный маневр — не без помощи скрытых врагов. Но ДОТ уцелел, он потерял только старую плавбазу подводников, а лодки ушли; из восьми же новеньких, из красного дерева и с авиамоторами, быстроходных торпедных катеров, доставленных скрытно в Финский залив для необъявленной морской войны против Советской России, вернулся в маневренную базу Бьёрке после налета неповрежденным только один…

«Кобчик» стоял в ту ночь в конце стенки Усть-Рогатки между «Андреем Первозванным» и «Петропавловском». Командир ночевал на берегу, боем командовал Исаков. Вместе с Капрановым стрелял по «шортам» над водой, принимая, как и все, катера за летающие лодки. Кто-то с «Петропавловска» кричал ему в мегафон: «Вы нас демаскируете, прекратить огонь!» Но он продолжал свое, прикрывая линкоры завесой огня. И был прав. Севастьянов, командир «Гавриила», дозорного у ворот гавани, одобрил его работу и прислал потом на «Кобчик» подарок — тот самый кусок красного дерева, обломок корпуса одного из трех катеров, потопленных «Гавриилом»…

А сорок лет спустя Исаков написал «Кронштадтскую побудку». Сурово и без пощады к самому себе описал ту ночь, даже «светящиеся жучки» — впервые увиденные трассирующие пули, и показал, как опасны в любых обстоятельствах фатализм и пассивность перед действительно сильным врагом и чего могут достичь храбрые, убежденные в своей правоте люди. Не забыл он и про урок политграмоты, полученный на следующий день, когда по пирсу вели пленных пиратов и он стоял в толпе матросов, разъяренных и пиратским налетом, и явным предательством в штабах базы и крепости — даже тревоги не объявили, когда на постах обнаружили катера…

«Пойдемте, товарищ мичман, сейчас ваших будут бить», — внезапно услышал он над ухом голос Капранова, тянущего своего командира за рукав бушлата к «Кобчику», Капранов почти силой водворил его в каюту — опять, вроде бы, под арест, но «на этот раз никакая обида не затуманивала сознание» — так писал сорок лет спустя Исаков. «Товарищ мичман» понимал, что повод у матросов для новой вспышки возмущения есть. Факты измены на каждом шагу. Мичману Моисееву доверили дивизион тральщиков, а он сбежал: добрался на «Якоре» до Толбухина маяка, будто на смену «Китобою», перешел на «Китобой», приказав «Якорю» вернуться в Кронштадт, а сам увел «Китобой» к Юденичу… И Кронштадт поджигали с четырех сторон, и заговоры, и налеты без объявления войны — это и есть террор буржуазии всего мира против страны Октября!

Кончилась борьба с Юденичем и англичанами на Балтике. Как писали тогда, «лопнул Северо-Западный фронт». Исакова отправили на Каспий командовать эсминцем «Деятельный». Миноносец знакомый, балтийский, но в команде одни черноморцы. Командиров давно не выбирают, а назначают, но привычка не доверять каждому назначенному сверху сохранилась. Прислали молокососа в офицерской фуражечке.

Был случай, один мичман, тоже из черных гардемаринов, купил верблюда, чтобы ночью сбежать к белым. Но даже верблюд честнее бывшего офицера — вывез беглеца к красным. Мичмана, конечно, в расход… Не однокашник ли?

Да, однокашник. После трех лет боев слушать такое на корабле, куда ты назначен командовать и воевать, не сладко, даже если бежал твой однокашник. Даже если острота о честном верблюде принадлежит такой красивой и умной женщине, революционерке и журналистке, как Лариса Рейснер, — Исаков с удивлением и восхищением смотрел на нее в штабе флотилии и на флагманском корабле, что не помешало ему отказаться взять ее в боевой поход на «Деятельный», объяснив неуклюже: на военном корабле для плавающих и путешествующих мало удобств, на пароходе есть женские гальюны, а на эсминце нет… Но какое все это имеет отношение к его благонадежности?! Не Ллойд Джордж же его назначил и не Черчилль, а Реввоенсовет республики.