Иосиф Кунин - Римския-Корсаков

Факты словно подкрепляют пессимизм друзей. Новые сочинения Римского-Корсакова суховаты, деланны. О самом значительном из них — Третьей симфонии — Чайковский написал, что выработанность деталей замещает в ней вдохновение и порыв. Бородин хвалит и все же не может удержаться от шутки скорее грустной: Корсаков представляется ему этаким немецким профессором в очках, сочиняющим истинно профессорскую Большую симфонию в до мажоре. «Техника еще не вошла в мою плоть и кровь, и я не мог еще писать контрапункта, оставаясь самим собой…» — признавался потом Корсаков[11].

Временами среди усиленных занятий и бесчисленных дел его охватывают сомнения. Неужели он ошибся и загубил свое дарование? Или и дарования никогда не было, а была одна переимчивость? Путь кажется уводящим в тупик. Он оглядывается вокруг, не видя друга, с которым мог бы посоветоваться. Надежда Николаевна? Она молчит, не решаясь вынести приговор. Стасов? У него есть ответы на все недоумения, но эти ответы наизусть знает и Корсаков. Бородин? Мусоргский?

Есть, пожалуй, только один человек, которому можно, не стыдясь, послать на просмотр написанные летом 1875 года фуги. Он оценит их дельно как музыкант и как педагог. С ним полезно поделиться планами на будущее, рассказать о задуманном теперь постепенном переходе от технических упражнений к творческим работам. Письмо написано и отправлено в Москву. Ответ не заставляет себя ждать.

«Добрейший Николай Андреевич!.. — пишет Чайковский. — Знаете ли, что я просто преклоняюсь и благоговею перед Вашей благородной артистической скромностью и изумительно сильным характером! Все эти бесчисленные контрапункты, которые Вы проделали, эти 60 фуг и множество других музыкальных хитростей, — все это такой подвиг для человека, уже восемь лет назад написавшего «Садко», что мне хотелось бы прокричать о нем целому миру… Я часто ремесленник в композиции, Вы будете артист, художник в самом полном смысле слова… При Вашем громадном даровании в соединении с тою идеальною добросовестностью, с которою Вы относитесь к делу, из-под пера Вашего должны выйти сочинения, которые далеко оставят за собою все, что до сих пор было написано в России».

ГЛАВА VI. «СНЕГУРОЧКА»

СТЕЛЁВО

Лето выдалось жаркое, обильное грозами. После сенокоса, кажется, дня не проходило без великого грома. Солнце, гневное и ликующее, обливало розовые поля гречихи и заголубевшие всходы льна. А по ночам беззвучные зарницы гуляли меж облаков, справляя грозно-веселый пир во славу Перуна.

Римские-Корсаковы жили нынче в Стелёве, за Лугой. Воздух здесь был полевой, медовый, не то что в подгородных Лигове и Парголове. Гостей не предвиделось. Дети — их трое — целый день блаженствуют в саду. Смородина, крыжовник, вишня собрали сюда множество певчих птиц; среди ветвей совершают короткие перелеты славки, дрозды, малиновки. Ешь — не хочу. Пой и свиристи, сколько нравится.

Все здесь веселит, трогает и тешит Николая Андреевича: ранние купанья в быстрой, закипающей ключами речке, синие просторы озера Врево, семейные прогулки — по грибы, по ягоды. Вокруг Стелёва разбежались на стороны деревеньки с причудливыми именами — Копытец, Дремяч, Хвошня. Роща называется Заказница, огромный темный лес — Волчинец. Кажется, что Петербург отодвинулся не на полтораста верст, а на тысячи лет. Совсем близко лежит невидимая страна берендеев. С необыкновенным подъемом, со счастливым чувством власти над темной стихией творчества Римский-Корсаков писал в Стелёве «Снегурочку».

Год 1880-й. Позади блуждания, технические упражнения, усилия не быть собою. Все нужное впиталось в плоть и кровь, все лишнее вытеснилось из памяти деятельной в память пассивно-механическую, на склад. Пусть лежит там «до востребования». Зато всплыло позабытое детство. Вспомнился бойкий напев монахов, созывавших молодиц грести сено для божьей матери. Вспомнился — и стал речитативом бирючей, скликающих народ в палаты царя Берендея «суд судить, ряд рядить». Наигрыш тихвинского пастуха подошел Лелю. Пригодились и веселые проводы Масленицы.

Говорят, свежесть и цельность восприятия составляют одно из самых драгоценных преимуществ детства перед зрелым возрастом. Вымысел для ребенка полон значения, воображение кипит, игра неотделима от жизни. Образ мира не раздробился на прозаические подробности и обстоятельства, он подобен светящейся туманности, из которой только возникают очертания быта. Еще открыт простор для сказки. В «Снегурочке», как ни в одной другой опере, торжествует поэзия доверчивого детского восприятия. Но художник оживил в ней детство не одного человека, а целого народа.

«МИРОМ КРАСКА БЕРЕНДЕЯ ДЕРЖАВА»

Прекрасная страна берендеев предшествует в своем бытии историческому прошлому русского народа. Это живая реальность, восходящая к временам доклассового общества, оставившим глубокий след в народной памяти и народном искусстве. Но это же и мечта о красоте и социальной гармонии. Берендеи не ведают вражды с природой, равно близкой им в своих грозных, радостных и величественных проявлениях.

Они включены в ее ритм и отмечают праздничными игрищами и песнями каждый поворот годового круга: не проводишь Масленицу, может запоздать Весна, не перевенчаешь девушек с парнями в Ярилин день, и лето будет холодным, неурожайным. Бесхитростен обиход земли берендеев. Не знают они ни ужасов войны, ни казней, ни коренных несогласий, нарушающих прочный уклад. Хранит этот уклад в постоянном совете с народом царь Берендей, «как бы олицетворение какого-то мудрого образа правления», — писал потом сам Корсаков.

Отблеск чисто русского «золотого века» лежит на событиях и лицах сказки. В пореформенные годы, когда на поток и разграбление были отданы самые основы русского крестьянского быта и культуры (со всем темным и со всем прекрасным, что в них было), царство берендеев получило глубокое символическое значение. Хор слепых гусляров пел славу невозвратному прошлому и тому светлому будущему, на которое можно было уповать, зная прошлое… Тем хуже для безотрадного и безобразного настоящего!

На этом фоне А. Н. Островский мастерски развил несложную фабулу. Детище Мороза и Весны, девушка Снегурочка, лишь до той поры может жить у берендеев, пока сердце ее не согрето любовью, а жгучие лучи солнца не упали на нее. Условие нарушено, и Снегурочка тает. Жаркое лето вступает в свои права. Этот созданный им миф драматург расцветил живыми бытовыми и психологическими красками. Из толпы берендеев выступили вперед и стали действующими лицами носитель сильных, грубоватых страстей купец Мизгирь (диалектное словечко, обозначающее паука), покинутая им простодушная Купава, беспечный пастушок Лель и не чуждый лукавого подхалимства боярин Бермята.