Иван Лаптев - Власть без славы

— Докладывать, я думаю, не надо, — сказал он. — Объективка у всех на руках, проект решения тоже, мнениями мы уже обменялись. Поддержим?

Все закивали, кто-то сказал:

— Поддержим.

— Ну, а товарищ Лаптев что скажет? — повернулся он ко мне.

Я сказал три фразы: благодарю за доверие, понимаю, что это аванс, буду стараться оправдать.

— Значит, возражений нет? — обратился еще раз Горбачев к присутствующим и бросил Лукьянову, сидевшему за столиком заведующего общим отделом: — Послезавтра на Политбюро.

Потом Лукьянов скажет мне, что я слишком долго выступал, и на Политбюро надо короче.

Политбюро собиралось по четвергам на 3-м этаже сенатского корпуса в Кремле — ныне это резиденция президента России — в 11 часов. Приехать надо было минимум за 20 минут, зарегистрироваться и ждать. Минут через десять после начала заседания меня пригласили войти.

Всех сидящих за длинным, обитым зеленым сукном столом я знал лично. Тем не менее, когда Черненко своим задыхающимся слабым голосом спросил: «Утверждаем?» — никто не торопился откликнуться — ни Алиев, ни Громыко, ни Щербицкий. Повернулся на своем кресле Д. Ф. Устинов, я стоял у стола почти за его спиной, очевидно, узнал и сказал:

— Конечно, утверждаем. Знаем его.

И тут внезапно возник Б. Н. Пономарев, кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС по международным вопросам, с которым я как раз никогда не сталкивался, и громко объявил:

— Знаем, знаем!

Черненко предоставил мне слово, я поблагодарил за доверие. Решение было принято.

Говорят, что это был единственный случай, когда кадровый вопрос, касающийся номенклатуры Политбюро, был решен с такой скоростью. Не успели даже проинформировать Президиум Верховного Совета СССР, который был официальным издателем «Известий», Указ оформляли «вдогонку», задним числом. Таковы были принципы отношений между конституционной властью Советов и неконституционной, но безоговорочной властью КПСС.

29 апреля 1984 года меня представили коллективу «Известий». Всего лишь три человека были мне знакомы ранее — А. Бовин, Е. Яковлев, И. Дементьева. Остальных я видел впервые. Но какие имена! С. Кондрашов, В. Фалин, Э. Поляновский, Э. Максимова, А. Васинский, И. Преловская, И. Круглянская — можно перечислить всю редакцию. Не имея выхода на газетную полосу, они писали сценарии, пьесы, романы и были широко известны в журналистской среде. Нельзя было этого же сказать о членах редакционной коллегии — их подбирал «под себя» Алексеев и не успел сменить Толкунов.

Но кроме этого наследства я получил и недоверие коллектива. Между «Правдой» и «Известиями» чуть ли не с 17-го года установилось своеобразное соперничество, и первый (Н. И. Бухарин не в счет) за всю историю существования газеты приход правдиста на должность главного редактора насторожил коллектив: вот сейчас он начнет гнуть нас под «Правду». Поэтому на первой же редколлегии я заявил: мы не будем делать вторую «Правду» или третий «Труд», мы будем делать первые и единственные «Известия»! Это понравилось, и вскоре коллектив работал так, что газета приобрела фантастическое ускорение.

Но зависело это не только от отношения к делу журналистов. Редактору тоже полагалось быть на высоте. Дело прошлое, скажу, что порой было страшновато публиковать материалы, которые добывали известинцы.

Первое испытание пришлось пройти уже через две-три недели после начала работы в «Известиях». Два журналиста принесли мне статью о московской коррупции на примере Елисеевского магазина. Статья сопровождалась кипой фотографий, на которых были зафиксированы горы денег, драгоценностей, копии протоколов допроса, помню даже снимок 20-литровой канистры, забитой сторублевками. Всеми этими материалами их снабдил КГБ СССР, который еще при Андропове «раскрутил дело». Но власть переменилась, Андропова сменил Черненко, и тот же КГБ стал сопротивляться публикации статьи. Во всяком случае, цензура ложилась костьми, чтобы не выпустить ее в печать.

Я не знал тогда, какой паутиной затянуты факты, описанные в материале, не додумался, что они касаются некоторых членов семьи Брежнева и напрямую связаны с «торговым делом», слухи о котором тревожили всю Москву, особенно ее руководство. Просто видел, что статья сделана основательно, да и суд уже подтвердил изложенные в ней обстоятельства. Поставил в полосу.

Не тут-то было! Цензура сняла статью. Звонок главному цензору П. К. Романову дал только один результат: даже он, Романов, не может разрешить публикацию.

Решил, что отступать нельзя, явно какие-то «игры». Сказал авторам: буду «пробивать» материал. Как раз в это время меня впервые пригласили на совещание к Горбачеву. Оно проходило в знаменитом кабинете, где раньше сидели М. А. Суслов, Ю. В. Андропов, К. У. Черненко, после Горбачева — Е. К. Лигачев, а в 1992 году там располагался, по-моему, Г. Э. Бурбулис.

Дождавшись, когда после совещания большая часть его участников выйдет, я присоединился к стоявшим вокруг Горбачева Н. И. Рыжкову, Е. К. Лигачеву и Б. И. Стукалину и, прервав их разговор, обратился к Горбачеву. Рассказал ему о материале, о странных препятствиях публикации, о реакции цензуры. Горбачев сразу сообразил, о чем речь, очевидно, уже знал, кого коснется эта статья. Но он тоже не хотел, чтобы его пробовали «на зуб», и спросил только:

— А у тебя там все точно?

Я заверил его, что доказательства убедительные, да ведь и суд уже состоялся.

— Смотри, чтобы все было точно, — сказал Горбачев. — Пусть еще вот Борис Иванович посмотрит. И с Чебриковым[8] посоветуйся.

Я тут же вручил Стукалину гранку, через день он вернул ее, поправив всего несколько слов. Ну, куй железо, пока горячо, — сразу же позвонил Чебрикову, рассказал ему, что Горбачев не возражает против публикации, что Стукалин ее посмотрел и все выверил, я ставлю материал в полосу.

— Да знаю я этот материал, — сказал, вздыхая, Чебриков. — Ну что ж, вы — редактор.

Вечером «Известия» вышли с материалом на 6-й полосе, который назывался «Расплата».

Следующий день может понять и оценить, наверное, только тот, кто сам побывал в шкуре редактора в те «доисторические» времена. Утром позвонил М. В. Зимянин и срочно потребовал меня к себе. Дорога от Пушкинской до Старой площади была коротка, автомобильные пробки тогда еще отсутствовали — минут через 10 я уже входил в кабинет секретаря ЦК КПСС по идеологии. Он был редкостно мрачен. Кивнул на стул и буквально закричал:

— Кто тебя там, в газете, направляет? Под чьим влиянием ты работаешь? Ты что же — не понимаешь, что в таком городе, как Москва, можно найти всякое, накопать любой грязи?! Зачем ты опубликовал «Расплату»?