Эндрю Карнеги - История моей жизни

Вскоре после возвращения в Питсбург я познакомился с замечательным человеком — Томасом А. Скоттом, который по справедливости должен считаться гением в своей области. Он приехал в Питсбург в качестве начальника отделения Пенсильванской железной дороги. Между ним и главным директором дороги мистером Ломбертом в Алтуне поддерживались оживленные телеграфные сношения. Благодаря этому мистер Скотт часто заходил по вечерам на телеграф, и нередко случалось, что как раз в это время дежурил я. Однажды, к моему великому удивлению, один из его помощников, с которым я был знаком, сообщил мне, что мистер Скотт спросил его, не соглашусь ли я занять у него место секретаря и телеграфиста. В ответ на это мой знакомый сказал:

— Совершенно невозможно, ведь он служит телеграфистом!

Но я немедленно возразил:

— Вы напрасно поторопились! Я могу поступить к нему, потому что мне очень хотелось бы бросить эту службу. Пожалуйста, передайте это мистеру Томасу Скотту.

Таким образом, 1 февраля 1853 года я перешел на службу к мистеру Томасу Скотту в качестве секретаря и телеграфиста с ежемесячным окладом в 35 долларов.

Глава 5

На железнодорожной службе

Итак, я покинул тесную телеграфную контору и сразу очутился в вольном мире. Мне было тогда восемнадцать лет. Для меня началась новая жизнь, совершенно не похожая на ту, которой я жил до тех пор.

Вскоре после моего поступления на железнодорожную службу мистер Скотт послал меня в Алтуну за ежемесячными ведомостями жалованья и чеками. В то время железная дорога через Аллеганские горы была еще не закончена, и пришлось ехать по холмистому предгорью, что делало для меня эту дорогу чрезвычайно интересной.

На обратном пути со мной произошло приключение, чуть не погубившее мою служебную карьеру. Получив ведомости и чеки, я отправился обратно в Питсбург. Так как пакет оказался очень объемистым и не влезал в карман, я засунул его под жилетку. Я очень увлекался в то время ездой по железной дороге и с особенным удовольствием путешествовал на паровозах. Итак, я влез на локомотив, и мы двинулись в путь. Дорога была очень тряская. Вдруг я вспомнил про пакет, ощупал жилетку и к своему ужасу обнаружил, что он исчез.

Я понимал, что этот случай может мне дорого обойтись. Данное мне поручение было актом доверия, и я должен был беречь ведомости и чеки как зеницу ока; их исчезновение, понятно, должно было произвести уничтожающее впечатление. Я крикнул машинисту, что пакет, вероятно, вывалился за милю или две отсюда на полотно дороги, и попросил его поехать обратно. Добряк согласился. Я внимательно оглядывался по сторонам, и на берегу реки, у самой воды, действительно увидел пакет. Едва веря глазам, я соскочил с паровоза и поднял его. Он был цел и невредим. Нечего и говорить, что я уже не выпускал его из рук, пока мы не доехали до Питсбурга. Машинист и кочегар были единственными, кто знал о моей оплошности, они дали мне слово молчать об этом происшествии. Лишь много времени спустя я решился сам рассказать эту историю. Если бы пакет упал лишь на несколько футов ближе к реке и был унесен водой, потребовались бы годы добросовестной работы, чтобы загладить впечатление от этой единственной оплошности. Я лишился бы доверия людей, от отношения которых зависела моя дальнейшая судьба. Мне кажется, это происшествие научило меня впоследствии не относиться строго к ошибкам начинающих. В таких случаях я всегда думал о том, что моя жизненная карьера сложилась бы, может быть, совсем иначе, если бы счастливая случайность не помогла мне тогда найти оброненный пакет на берегу реки.

Я с юных лет был ожесточенным противником рабства и с восторгом приветствовал первый съезд Республиканской партии, состоявшийся в Питсбурге 22 февраля 1856 года, несмотря на то что сам в то время еще не имел права голоса. Стоя на улице, я оджидал появления знаменитых участников съезда — Уилсона 28, Хейла 29 и других — и с восторгом смотрел на них. Незадолго до этого я организовал среди железнодорожных служащих клуб при «New York Weekly Tribune», он насчитывал около сотни членов. Кроме того, я посылал время от времени краткие сообщения о его деятельности главному редактору Хорасу Грили, который много потрудился над тем, чтобы пробудить население от равнодушия и вызвать в нем интерес к этому жгучему вопросу. Газета «New York Weekly Tribune» являлась страстной поборницей свободы негров, и тот день, когда я впервые увидел свое имя на страницах этой газеты, был великим днем в моей жизни. Я многие годы хранил этот номер.

Оглядываясь на прошлое, я до сих пор скорблю о том, что наша страна избавилась от проклятия рабства, только заплатив за это такой дорогой ценой, как Гражданская война. Но дело заключалось не только в уничтожении рабства. Слабая союзная конституция, предоставлявшая такие широкие права штатам, без сомнения, явилась бы препятствием для образования сильного и твердого центрального правительства или по меньшей мере надолго задержала бы его. У южных штатов были центробежные стремления. А в настоящее время преобладает центростремительная тенденция, все концентрируется вокруг Верховного суда, решения которого не только имеют силу закона, но и носят политический характер. Единство безусловно необходимо во многих областях управления.

В это время железнодорожная компания приступила к постройке собственной телеграфной линии. Нам нужно было послать туда служащих. Большинство из них получили подготовку в нашей питсбургской конторе. Телеграфное сообщение разрасталось тогда с неимоверной быстротой, и требовалось открывать все новые и новые телеграфные отделения.

11 марта 1859 года я назначил своего прежнего сотоварища по службе Дэви Маккарго, бывшего рассыльного, как и я, заведующим таким отделением. Мы с Дэви можем гордиться тем, что первыми в Америке ввели женский труд на железнодорожном телеграфе. А может быть, даже на телеграфе вообще. Мы обучали девушек в различных телеграфных конторах, а затем давали им служебные назначения. Одной из первых телеграфисток была моя двоюродная сестра мисс Мария Хоган. Она служила на товарной станции в Питсбурге. Наш опыт показал, что на женщин-телеграфисток можно больше полагаться, чем на мужчин.

Мистер Скотт был самый доброжелательный начальник, какого только можно себе представить. Я все больше привязывался к нему. В моих глазах он был великим человеком, и все преклонение перед героями, на какое способен юноша, сосредоточилось у меня на нем. Под его руководством я с течением времени исполнял все больше служебных функций, которые не входили в круг моих непосредственных обязанностей.