Александр Ханин - Рота, подъем!

В роту вошел писарь штаба полка Крылов.

– Баснописец, а что в штабе?

– Я разговор этот слышал. Этот перепуганный лох дежурному по полку звонил, а тот не верит. Когда поверил, то стал звонить кэпу, а кэп ему: "Ты, капитан, так не шути, а то я тебя за такие шутки в старлеи разжалую". Навел шума Язов, будет, что вспомнить на дембеле.

– Но никого не тронули?

– Нет. Попков – начальник политуправления сухопутных войск, оставил тут полковника Андронова. Я этого полковника однажды на курсах видел, мужик грамотный, порядочный, профессиональный психолог, к любому подход найдет. И солдатам нечего его бояться, он все больше офицеров имеет, а за солдат стеной стоит. Даже, кому нужно, помочь может. Так что имейте ввиду. Хотя я бы от него все равно держался подальше. Кто знает, чего ему в голову взбредет?

Рота – дружная семья

Слух о добром полковнике разошелся по части за считанные часы. И уже вечером солдаты "кололись" о проблемах в части мудрому психологу. Через несколько дней мы делились друг с другом информацией о нагоняях, полученных офицерами, о взысканиях, которые раздавал направо и налево командир полка по рекомендациям проверяющего и радовались, что наконец-то у нас появился защитник.

Андронов действительно смог отправить в отпуск двух солдат, которые стали его личными доносчиками. Но на них никто не обижался – все понимали происходящее, тем более, что солдаты все больше доносили на офицеров, а не друг на друга. Андронов считал, что если солдат провинился, то исключительно по недосмотру своего командира.

Мне повезло. Я встречался с полковником всего пару раз случайно и во время наряда. Сказав сразу, что жаловаться мне не на кого, а на меня все жалобы есть у командира роты, я создал ситуацию, при которой мой земляк-полковник сразу потерял ко мне всяческий интерес, но зато поставил задачу ротному подготовить отчет по неуставным отношениям в роте. Ротный перевел это дело на меня и, сидя на следующий день в канцелярии командира, я услышал громкие голоса в коридоре. Выйдя из комнаты, я увидел несколько солдат, которые под управлением замполита батальона тащили огромный стенд в ленинскую комнату.

– Сейчас заносим, заносим. Выше бери. Поворачивай, еще, еще.

Теперь туда и к стеночке. Вот. Молодцы, – молодой голос замполита батальона раздавался в коридоре. – Кучкаров, дуй к старшине за молотком и гвоздями. А вы стойте и держите. Вот так. Ровнее. Левый угол выше. Еще выше. Вот. Молодцы.

Я обошел носильщиков, чтобы прочесть, чему посвящена наглядная агитация. Большими красными буквами заголовок гласил: "Рота – дружная семья". Под заголовком, естественно, красного цвета, чуть меньшим шрифтом черной тушью было написано: "В нашем батальоне", и далее следовал перечень национальностей с количеством их представителей в первом мотострелковом батальоне. Первой строкой было выведено: русские – 83, следом значилось не сильно отстающее количество узбеков, за которым стояли таджики. "Азиатов в сумме больше, чем славян", – сложил я быстро в уме тех и других. Список сортировался в соответствии с уменьшением количества представителей конкретной национальности. Пятой строкой снизу было выведено: еврей

– 1. Я не был последним в списке, составленном в этой части плаката в алфавитном порядке, после меня следовали немец, мордва, уйгур и удмурт, имеющие тот же количественный состав.

"Один на весь батальон. Круто", – подумал я и вернулся в канцелярию. Не успел я углубиться в дела, как дверь распахнулась, и в комнату ввалилась толпа солдат и сержантов. Первым стоял Боров.

– Ханин, ты тут всех и всё знаешь. И, говорят, что у тебя есть книги учета личного состава?

– Есть такое дело.

– Так, может быть, ты знаешь – кто в батальоне еврей.

– Знаю.

Толпа затихла в ожидании, но я молчал.

– Кто? – замер Боров.

– Я.

Если бы режиссеру надо было снять состояние шока большой группы людей, одетых в военную форму, то это был тот самый момент. В моей голове проносились разные мысли от того, что могло бы со мной произойти, появись этот стенд в начале моей службы до того, что меня может ожидать ближайшей ночью. Ребят из состояния шока вывел командир роты, протискивающийся через застывших, как по мановению волшебной палочки, людей. Оглядев всех стоящих и моргающих, он вновь повернул голову ко мне.

– Ханин, почему посторонние в канцелярии? Ты почему бардак допускаешь в отсутствии офицеров? Ты заместитель командира первого взвода, а у тебя бардак в роте. Построй мне личный состав в коридоре.

Я вскочил со стула, набрал в легкие побольше воздуха, сделал пострашнее лицо и крикнул на всю казарму:

– Вторая рота, строиться!! Строиться я сказал!! Или у вас со слухом плохо?! Бегоооом!!

Звание, должность и срок службы позволяли быть представителем любой национальности. Даже евреем.

Вечером, выйдя на улицу, я был остановлен неприятным для меня окриком из курилки:

– Э, еврей, вешайся.

Я подошел поближе. Был брошен вызов, и как-то надо было отреагировать.

– Кто тут такой умный, что вместо звания стал использовать национальность?

– Ты знаешь чего, еврей, ты тут не выпендривайся, – рыжий Дегеман подошел ко мне вплотную. Рядом с ним встали еще трое его земляков из

Средней Азии одного с нами призыва. – А то мы тебя быстро обрежем… по самые уши. Евреи должны жить в Израиле.

– А немцы в Германии?

– А немцы в Германии. Я бы раньше уехал, но в армию загнали. А вот евреи…

– А евреи будут жить там, где считают нужным. Я думаю, что разговор закончен.

– Не закончен. Мы с тобой еще вечером продолжим.

– Нет, Дегеман. С сегодняшнего дня твой антисемитизм превращается в общество по защите всех евреев нашего батальона.

– Почему?

– Потому, что тут стоят три свидетеля, которые за тебя срок тянуть не будут и сдадут тебя по полной.

– Кому сдадут?

– Не кому, а где – правильный вопрос. Отвечаю: на суде, потому что если хоть кто-то ко мне приблизится еще раз с подобной идеей, то никакие адвокаты не помогут.

– Стучать пойдешь?

– А ты думал, что я о тебя руки марать буду? Я к людям, которые в другой национальности видят врагов, считаю больными, убогими, недоделанными. В общем, дерьмом, о которое пачкаться не считаю для себя приемлемым. Брезгливый я, понимаешь? Но если ты еще хоть раз дернешься, я засажу тебя так, что ты ни то, что Германию, а даже

Фергану еще много лет не увидишь. Понял? У тебя есть прокурорское предупреждение? Второго не будет. Это я тебе обещаю. И "дизеля" не будет. Будет зона, потому что таким, как ты, только там и место. Усек?

Дегеман сплюнул на грязный асфальт курилки, прошипел сквозь сжатые зубы узбекское ругательство и отвернулся. Его друзья тут же расселись на места, переговариваясь на азиатском языке, а я пошел навестить Шейкмана. Меня просто распирало поделиться с ним полученной плакатной новостью. Хотя я никогда не искал специально братьев по национальному признаку, и дома у нас всегда главенствовал космополитизм вместе с идеями социализма о равноправии всех народов, но было что-то мистическое в том, что я единственный еврей в батальоне. Каково же было мое удивление, когда Шейкман меня осадил: