Александр Керенский - Потерянная Россия

И тут, уже на развалинах монархии, П. Н. Милюков в убеждении в кровной неразрывности судеб Российской империи и монархии поднялся на высоту подлинного героя трагедии…

Поздняя ночь на 3 марта 1917 года. В одном из небольших кабинетов здания Государственной думы собрались члены только что образовавшегося Временного правительства и члены Временного комитета Государственной думы. Делегаты Временного правительства (военный министр А. И. Гучков) и Думского комитета (В. В. Шульгин) в Пскове. Эти два консерватора и монархиста должны получить от императора отречение в пользу его сына, малолетнего Алексея, при котором должен был состоять брат царя, великий князь Михаил Александрович. Идет час за часом в напряженном ожидании. Петербург горит. Псков молчит. Делегаты не возвращаются, никаких сведений от них нет. Наконец, ошеломляющее известие: государь отказался от престола за себя и за сына, вручив особым манифестом верховную власть своему брату Михаилу.

Тут случилось нечто, казавшееся тогда невероятным. Вслед за М. В. Родзянко, сказавшим: «Великий князь Михаил не может быть императором», члены Прогрессивного блока решительно высказались против возможности, передачи верховной власти в руки брата царя.

Все — кроме одного: П. Н. Милюкова.

Внешне спокойно, почти не повышая голоса, с холодной и сдержанной страстью, П. Н. Милюков упорно хотел переломить решение своих вчерашних единомышленников. Его доводы не действовали. Он возобновлял атаки. Не участвуя в этом неравном поединке политика — историка с безжалостной логикой истории, я увидел всю глубину веры П. Н. Милюкова в свою правду и всю напряженность его воли. Один довод П. Н. Милюкова был неопровержим: вопрос о судьбе России должен быть разрешен тем человеком, которому судьба вручила верховную власть империи; великий князь Михаил имеет право и должен выслушать мнение и большинства и меньшинства, должен принять решение в своей собственной совести. Было решено: утром, на свидании с великим князем Михаилом Александровичем, предоставить П. Н. Милюкову и возвращавшимся из Пскова А. И. Гучкову и В. В. Шульгину полную и неограниченную свободу убеждать брата царя принять престол.

Утром 3 марта, после бессонной ночи, мы все собрались на Миллионной, 12, в квартире друзей великого князя, где он останавливался, приезжая из Гатчины. Князь вышел к нам, явно тоже не спавший всю ночь, нервный, возбужденный, тревожный. А. И. Гучков с В. В. Шульгиным все никак не могли доехать до Петербурга — пришлось начать официальную беседу без них. По нашему постановлению от большинства членов Временного правительства и членов Комитета Государственной думы говорили князь Г. Е. Львов и М. В. Родзянко. Они говорили недолго, смысл их обращения был в том, что, ввиду всем ясной обстановки, в предотвращение острых столкновений в стране и в армии, вопрос о принятии престола нужно отложить до Учредительного собрания. Великий князь слушал Родзянко и Львова довольно спокойно.

Но вот заговорил П. Н. Милюков. Мучительная ночь никак не отразилась на его физических и умственных силах. Не было такого исторического, политического, психологического довода, которого бы он не упомянул в своей длинной речи. Великий князь потерял свое спокойствие — он явно нервничал, мучился, делал какие‑то судорожные жесты руками. Иногда казалось, что он вскочит и скажет — «довольно!». Но П. Н. Милюков с внешней мягкостью терпеливого учителя и выдержанной почтительностью мудрого царедворца, с жестокой беспощадностью доказывал князю его долг перед Россией и династией, который он должен выполнить, несмотря ни на какой риск и ни на какие жертвы.

Для всех присутствующих эта сцена становилась все более мучительной. Наконец, приехали А. И. Гучков и В. В. Шульгин, бледные, взволнованные, странно молчаливые. А. И. Гучков сказал только несколько слов о том, что он всецело присоединяется к мнению П. Н. Милюкова, а В. В. Шульгин, насколько помню, просто промолчал. После слов А. И. Гучкова наступило тяжкое молчание…

Заговорил великий князь. Он «просил разрешения» у М. В. Родзянко посоветоваться с двумя лицами из нашего состава наедине, в соседней комнате. М. В. Родзянко несколько растерялся от этого неожиданного обращения, так как накануне мы решили говорить с великим князем все вместе. Родзянко начал об этом говорить великому князю, но мне показалось совершенно невозможным хоть как‑нибудь помешать свободному решению брата царя. Ведь, действительно, судьба России стояла в эту минуту на карте. Я вмешался. Князь мог выбрать двоих из нас для последнего совета. Кого он выберет? П. Н. Милюкова и А. И. Гучкова или других?

Великий князь просил выйти с ним в соседнюю комнату М. В. Родзянко и князя Г. Е. Львова. Вопрос о монархии был решен. Но П. Н. Милюков «выполнил свой долг до конца». Он уходил из дома № 12 на Миллионной последним героическим и трагическим защитником монархии, которой уже не существовало и для восстановления которой не было никаких других сил, кроме страстной воли его самого.

Прошли года… Года попыток восстановить империю по старому думскому плану. Надежды на белых генералов, на союзников, разочарование и в генералах с их «классовым окружением», и в союзниках, и в творческих силах старых буржуазных средних классов.

Краткий миг участия во Временном правительстве Февраля был только дурным сном в жизни П. Н. Милюкова. Тот Милюков, которого я знал в 4–й Думе и который таким пришел в революцию, не мог не оказаться в ней в страстной и действенной оппозиции. Все мысли его, вся воля были сосредоточены на скорейшем возвращении России на ее традиционный исторический путь. То, что было последней препоной на пути к разгрому и Ленину, ему казалось только досадной помехой на пути к восстановлению национальной, мощной, монархической России. Генералы Корнилов, Алексеев, Деникин, адмирал Колчак должны были сохранить национальное знамя на русской земле до победы союзников. Памятуя о жертвах России для этой победы, союзники придут на помощь национальной России, вернут ей расхищенное достояние и примут в свою среду как равную.

Так думал П. Н. Милюков, выезжая с территории Добровольческой армии для переговоров с Парижем и Лондоном. И здесь его ждал жестокий удар. «Германия была побеждена, — пишет об этом времени П. Н. Милюков в «России на переломе». — Брест- Литовский договор, унизительный для России, был отменен. Можно себе представить крайнее изумление и смущение русского общественного мнения, когда оно, после напряженных ожиданий, начало понимать, что ослабление России есть цель не только наших врагов, но и наших друзей и что самоопределение национальностей в действительности превратилось в расчленение России, которое будет закреплено условиями мирного договора, а договор будет заключен в отсутствие России».