Дэвид Вейс - «Нагим пришел я...»

– Очень жаль, – сказал Эдуард VII, разглядывая «Врата». Когда король Англии возымел желание забраться на лестницу, чтобы посмотреть на оригиналы «Мыслителя», Огюст не разрешил. На верхушке портала находилось птичье гнездо, и он не хотел беспокоить его обитателей. Эдуард VII пришел в недоумение, когда в ответ на его просьбу сделать бюст одной его близкой знакомой, мэтр заколебался. Эдуард VII сделал нетерпеливый жест, – о цене можно не беспокоиться. Гонорар, предложенный высоким гостем, был более чем щедрый, и Огюст не смог отказаться. Во время работы над бюстом дамы, которая оказалась необыкновенной красавицей, Огюст запретил королю находиться в мастерской. Эдуард VII так разгневался, что готов был отказаться от заказа, но Огюст остался непреклонным. Великодушно и умно поступил сам Эдуард VII: он сдался. Впоследствии Его величество не пожалел: законченный мраморный бюст он счел великолепным.

Затем Огюст вылепил бюсты трех американских миллионеров, и двое из этих заказчиков ему понравились. Джозеф Пулитцер был слеп, – Огюст впервые лепил слепого; а Томас Раян купил у него несколько произведений для музея Метрополитен в Нью-Йорке.

Огюст сомневался, стоит ли делать портрет Гарримана по фотографиям; фотографии, считал он, не передают характера модели. Он переделывал этот портрет много раз.

Когда Роза пожаловалась ему, почему он не представил ее королю Англии, он ответил:

– Ты не умеешь одеваться. И необразованна.

– Почему же ты не дал мне образования? – воскликнула она.

– Тогда я потерял бы тебя. – Он вздохнул. – Мне не следовало лепить портрет по фотографии. Получилась лишь еще одна фотография.

Роза посмотрела на портрет Гарримана и сказала:

– Это неплохо.

– Но и хорошего мало. На фотографиях он приукрашен. Эти богачи никогда не узнают, чего стоят мне их деньги.

– Так зачем ты берешь заказы?

– Довольно нам бедствовать. Я не вылезал из долгов до шестидесяти лет.

– И в этом причина?

Он смотрел на нее, как на безумную, а она думала: какое счастливое было время. Но она не успела ничего сказать – Огюст просил ее заняться обедом.

Радостная от сознания, что может услужить ему, Роза поспешила на кухню. Через час, когда она пришла звать к столу, он уже уехал в Париж. Роза, расстроенная, вернулась на кухню и нашла там маленького Огюста – он ел приготовленный ею обед. Она разразилась гневной тирадой против его отца, но сын равнодушно пожал плечами и сказал:

– А чего ты ожидала? – Покончив с мясом и вином, он попросил денег.

Неужели он никогда не станет взрослым?

– Но ведь я совсем недавно давала тебе, – сказала Роза.

– Это было две недели назад. Мне нужно купить одежду.

– Ты получил кое-что из отцовских вещей, – Старье.

– Когда ты наконец пойдешь работать?

– Чего твердить одно и то же. – Маленький Огюст встал из-за стола. – Если хочешь, чтобы я больше не приходил, не приду. – Он сунул мокрый пакет с пудингом в карман. – Бедная Роза, отец тебя все время обманывает.

– Нет, не обманывает, – сердито возразила Роза. – У меня есть друзья в мастерских, мне рассказывают, кто у него бывает. Он меня не обманывает.

– Значит, тебе известно, что он зарабатывает кучу денег. Должен же он давать тебе что-нибудь.

– Он дает только на хозяйство.

– Я знаю, ты припрятала несколько тысяч. Где они?

Она посмотрела на его седые волосы, лицо пропойцы, грязные ногти и подумала, что Огюста, когда он в хорошем расположении духа, можно назвать даже красивым, а мальчик наследовал от отца все самое худшее. Несчастная, бродячая собака, меняет все время женщин и называет себя художником, наверное, потому, что его отец скульптор, а между тем зарабатывает на жизнь только перепродажей старой отцовской одежды. Но когда он был таким вот печальным и усталым, ее материнское сердце не выдерживало. Разве можно ему отказать? Она дала ему пятьдесят франков и обиделась, когда он сказал: «Только и всего?» Ей показалось, что про себя он ругает ее последними словами. Наверное, какая-нибудь пьянчужка уже поджидает его. Но Роза промолчала, она не могла заставить себя даже попрекнуть сына. И он ушел, сделав вид, что не замечает мольбы в ее глазах. Надо было дать ему еще. Но деньги могут понадобиться и ей самой, с тревогой думала Роза.

Огюст вернулся из Парижа через неделю и не счел даже нужным объяснить причину отсутствия или извиниться за внезапный отъезд, и Роза заключила:

– У тебя новая женщина.

– Во всяком случае, не Камилла, – ответил он. Это не успокоило Розу. – Она красивая, – добавил он, думая, что Роза вспылит. Ему стало жаль ее. – Но тебя я любил больше всех – мы ведь до сих пор вместе.

– Я родилась, чтобы прислуживать тебе, – с горечью заметила она.

– Ну хорошо, хорошо… – Он повернулся, чтобы уйти, ему надоела эта сцена.

А у нее внутри все болело, хотелось крикнуть: «Когда же придет этому конец?» Как устала она от бесконечных обязанностей, где предел ее горю и нечеловеческому терпению, ради чего? Но слова не шли с языка, она страдала молча; по щекам текли слезы.

Тронутый ее болью, он остановился.

– Ты ведь знаешь, дорогая, я хочу, чтобы ты была счастлива тут, в Медоне.

– Можешь не беспокоиться, как-нибудь обойдусь, – ответила она.

Он взял ее руки, которые давно огрубели, и нежно прижал к губам, словно в них заключена была вся красота мира; щеки Розы вспыхнули от такой неожиданной ласки.

– Камилла была очень красива, Роза, и в то время я был безрассуден. Теперь же мне нужен только покой.

Можно ли верить ему? Она не знала. Он все еще мужчина, полный сил.

– А если ты опять станешь безрассудным? Ты всегда был безрассудным, – пробормотала она.

– Я ведь не каменный. А с чувством порой невозможно совладать. Но я-то знаю, кто мне дороже всех. Можно пообедать, дорогая?

«Нет!» – хотела крикнуть она, но вслух сказала:

– Приготовить мясо, Огюст?

– Что хочешь, моя милая.

Глава XLVII

1

В следующем году Роден был удостоен почетного звания докторе Оксфордского университета. Он сидел рядом с Марком Твеном, Камилом Сен-Сансом и генералом Бутом[133] из Армии Спасения и удивлялся. Вспомнил, как плохо учился в школе – до сих пор не усвоил правил арифметики и правописания. Он так и не попал в Школу изящных искусств, а Папа и Мама были и вовсе неграмотны. И вот теперь его нарядили в великолепную мантию из красного шелка и черную четырехугольную шляпу, награждают званием доктора «honoris causa», пишут как о скульпторе-ученом.

Через час после приезда в Париж он зашел в мастерскую на Университетской улице посмотреть, как литейщики сделали отливку памятника Гюго. Ему вручили письмо от Рильке. Огюст поправил ошибки, допущенные литейщиками, и принялся за письмо. Читал медленно, недоверчиво, ожидая просьб, но письмо оказалось дружеским: поэт поздравлял Родена по случаю Оксфордской церемонии и писал: «Вы более, чем кто-либо другой, заслуживаете этого почетного звания». Если ему вновь представится возможность увидеться с мэтром, писал Рильке, он сочтет это за счастье.