Яков Абрамов - Василий Каразин. Его жизнь и общественная деятельность

В определении прав и обязанностей Сената, изданном 8 сентября 1802 года, ему было предоставлено право делать представления императору о тех высочайших повелениях, исполнение которых связано со значительными неудобствами или которые несогласны с прежними законами. Вскоре представился случай применить это право Сената к делу. В декабре 1802 года поступил в Сенат высочайше конфирмованный доклад государственной военной коллегии о правах дворян относительно военной службы. Этот новый закон во многом противоречил прежним законам по тому же предмету. Надо заметить, что в то время сенаторы, не исключая даже таких, как Державин, были весьма склонны к тому, чтобы придать Сенату роль учреждения, ограничивающего верховную власть. В этом смысле Сенатом был даже составлен особый проект своего преобразования, и даже Державин представил Александру I особый проект, в котором хотел придать Сенату роль конституционного учреждения. И, однако, лишь только представился случай проявить некоторую самостоятельность, которая была притом вменена Сенату в обязанность, – сенаторы не решились сделать нужного представления. Нашелся только один сенатор, устыдившийся подобной трусости; это был Потоцкий, о котором как о первом попечителе Харьковского учебного округа упоминалось выше. Он решился внести в Сенат свое особое мнение, но, плохо владея русским языком, поручил Каразину, с которым был в дружеских отношениях, составить нужную записку. Сенат четыре раза назначал время для слушания этой записки и четыре раза откладывал его. Тогда возмущенный таким поведением Сената Каразин обратился к Александру I с письмом, которое приводим полностью, так как оно дает полное понятие о благородстве характера Каразина, особенно при сопоставлении его поведения с поведением Сената, а также о том, как мало умел он соблюдать политику в своих отношениях с Александром I. Вот это письмо:

«Государь! Кто чтит, кто любит вас искреннее, тот должен быть и дерзновеннее других: ничто меня не остановит, когда дело идет о славе вашей. В Сенате не смели читать известного вам уже мнения гр. Потоцкого, не доложась. Приобыкли, бедные, и шагу для общего добра не сделать без именного повеления. Сегодня, думаю, министр юстиции, к стыду россиян, представит вам на разрешение, позволите ли сенаторам выслушать только сию бумагу, невзирая, что всяк из них ясно видит, что она писана на основании вашего точного дозволения. Я не говорю о самом мнении, предугадывая, как Александр поступит, если Сенат, уважив оное, войдет с формальным докладом. Но осмеливаюсь и спешу донести, что люди, преданные вам и общему добру, ожидают от вас на нынешнее представление ответа гласного, назначенного сделаться известным публике, от которой, конечно, не укроется, что вас о сем спрашивали. Первый еще случай вы имеете, государь, обожающему вас народу и Европе вместе с ним доказать решительно образ ваших мыслей и возродить семена любви к отечеству и общественного духа. Важный случай сей есть, может быть, и единственный, ибо эгоизм и низость ждут только малейшего движения вашего в их пользу, чтоб, по крайней мере, на пятьдесят лет вперед обеспечить свое владычество».

Письмо это не привело ни к каким последствиям. Тогда Каразин, бывший в это время на пути в Харьков, чтобы принять на себя там устройство помещений для университета, послал из Москвы другое письмо Александру. В этом письме он выражается еще решительнее, высказывая свою уверенность в том, что император:

«в сем решительном случае не упустит доказать свету, что его слова, в манифестах сказанные, суть и в век пребудут словами самой истины, не станет, следовательно, ни под каким видом ограничивать того, что единожды нарек коренным, непрелагаемым законом; поддержит дух, развитой во всех деяниях его царствования, дух совершенной политической свободы; не захочет одним ударом уничтожить на полвека, по крайней мере, всякую смелую деятельность в том сословии, которое он сам желал ободрить и возвысить».

Письмо это заканчивалось следующим патетическим воззванием:

«Я не прошу прощения в моем дерзновении; если ты – тот Александр, надежда и любимец России, которым заняты были все мечтания моей юности, к которому усердия жар и ныне еще, в возрасте зрелого ума, увлекает меня в легкомысленные, по стремительности своей, поступки; если ты тот подлинно – на что мне извиняться? Если же ты только самодержец, то такие оправдания не могут уменьшить вины моей, и я готов понести за нее наказания, готов теперь, в самом цветущем периоде моей жизни».

Насколько могла быть приятна Александру эта «правда» Каразина и насколько вообще Александр I был склонен к практическому осуществлению своего желания «обуздать деспотизм нашего правления», ясно видно из того, что вопрос о праве Сената делать представления по поводу новых законов получил вскоре разъяснение в том смысле, что это право относится только к тем законам или указам, которые вышли до предоставления означенного права Сенату. Таким разъяснением совершенно уничтожалось только что предоставленное право, и громкий указ 8 сентября 1802 года превращался просто в какую-то шутку. Понятно, что люди вроде Каразина, принимавшие всерьез громкие фразы манифестов, вышедших в первые два года царствования Александра I, и требование оправдания этих фраз делом, не могли быть особенно довольны.

Против Каразина действовала и интрига. Приближение Каразина к Александру I было неприятно и для молодых друзей последнего, вышеупомянутых «неразлучных» – Чарторыйского, Новосильцева, Строганова и Кочубея, и екатерининских служак – Завадовского, Трощинского, Державина и других, – для обеих групп приближенных Александра в первые годы его царствования. Он был чужой и тем, и другим, чужой и непонятный. Первые, составляя тесный кружок друзей юности императора, относились с неудовольствием к новому конкуренту на интимную дружбу с Александром; вторым он был страшен своею прямотою, правдивостью и бесцеремонностью, с которыми он, как мы видели, восставал против всяких злоупотреблений. Для тех и других он был «tête chaude»,[7] которую во всех отношениях лучше спровадить подальше. Четверо вышеупомянутых друзей Александра I были люди щепетильных понятий и едва ли лично делали что-нибудь, чтобы повредить Каразину; но вместе с тем они оставались спокойными свидетелями интриг против него со стороны второй группы приближенных и не поддерживали его даже в тех случаях, когда должны были это сделать в силу своих политических убеждений, как, например, в вышеизложенной истории с Сенатом. Интрига не церемонилась в своих средствах. Еще в начале благоволения Александра I к Каразину, однажды во время представления драмы Шиллера «Дон Карлос» в придворном театре один из сановников произнес громко, чтобы слышал император: «И у нас появился маркиз Поза», причем все присутствующие оглянулись на Каразина. Такие выходки не могли не действовать на самолюбивого Александра. Практиковались вещи и похуже. Император пишет письмо Каразину в Калугу, где тот был по вышеупоминавшемуся делу Лопухина; письмо это прочитывается на почте, и содержание его делается известным многим, что доходит до сведения Александра I. Последний приписывает это нескромности Каразина. Была еще одна история, которая давала возможность выставить Каразина в невыгодном свете перед Александром. Умер один из крупных помещиков Слободской Украины – Надаржинский. Имение его переходило к его дочери. Племянник покойного, Кондратьев, возбудил иск, утверждая, что дочь эта родилась до брака Надаржинского и его жены, стало быть, как незаконная не может наследовать, и потому имение должно перейти к нему. Дело решилось уже в пользу Кондратьева, когда в него вмешался Каразин, считавший своею обязанностью вступиться за молодую Надаржинскую. Он изложил Александру дело и просил его поручить рассмотрение тяжбы воспитателю государя Лагарпу и Державину, бывшему тогда министром юстиции. Так как Лагарп в это время уехал во Францию, то дело рассматривал один Державин. Последний, не особенно благоволивший к Каразину, тем не менее дал заключение в пользу Надаржинской, которая и унаследовала имение отца. По окончании дела Каразин посватался к Надаржинской, но получил отказ, так как она дала уже слово другому. Враги Каразина не замедлили представить это дело императору в том смысле, что Каразин руководился в этой истории корыстными целями, так как имел в виду воспользоваться спорным наследством как приданым. Вообще, интрига не упускала ни одного случая повредить Каразину, и в связи с резкостью его достигла успеха. Благоволение Александра к Каразину исчезло, и монарх потерял верного друга и слугу, а отечество – полезного работника, который так много сделал добра за короткий промежуток своей близости к власти и обещал сделать неизмеримо больше. Каразину пришлось удалиться из правительственных сфер в деревенскую глушь, где он, однако, не впал в бездействие, а продолжал работать для блага своего отечества, но на иных уже поприщах.