Николай Караченцов - Корабль плывет

— Нет, мы не включим его фонограмму!

Я говорю: «Но почему?.. Хорошо, если вы не хотите его выпустить, то пусть сидит в зале, а на него будет направлен свет прожекторов, и пусть звучит его голос. Он его создал, этот спектакль! Он вообще перевернул всю Москву этим спектаклем, да и всю страну!»

На что Марк Анатольевич сказал:

— Но он же петь не может.

— Ну, фонограмму, фонограмму-то можно? Кусочек…

На что он сказал:

— Люда! Он не выйдет, фонограммы не будет, а вы режиссируйте у себя на кухне!

Я Марку Анатольевичу хотела сказать, что я так режиссирую у себя на кухне, что у меня муж живой, и я не одинока, и дождалась рождения внучки. Но у меня внутри запершило, комок подкатил к горлу, и я повернулась к Коле. Он встал. Он, видимо, хотел что-то сказать Захарову, но стесняясь, что у него плохо с речью, не стал ему ничего говорить. Я говорю: «Коля, пойдем!» Мы встали и пошли. Уже на улице я сказала: «Коля, что нам делать?» Он ответил: «Да не пойдем, вот и все! Зачем нам это надо!?»

Словом, мы решили, что не пойдем на юбилей. Действительно: зачем?

И вот стали нам звонить актеры из театра и просить:

— Люда! Вы должны прийти, должны прийти!

Выпила я валокордина 60 капель, для Коли взяла ампулу реланиума, если вдруг с ним нервный срыв случится, и говорю: «Коля, идем!» Он спрашивает: «Что, надо?» Я говорю: «Надо!»

И мы пошли.

Когда пришли, Марк Анатольевич нас не встретил, директор театра нас тоже не встретил. Нас встречали тележурналисты, которые снимали этот юбилейный вечер. Коля был в смокинге, я надела лучший свой туалет. Мы были красивы, у нас был праздник.

Короче говоря, начался спектакль, раздались первые звуки музыки. Выходят Паша Смеян, Сергей Чонишвили и все другие актеры. Я к Коле поворачиваюсь, смотрю: у него слезы в глазах. А я держу в руке ампулку, у меня теперь всегда с собой ампулка. Я спрашиваю его: «Что? Как?»

— Все нормально!

Когда закончился первый акт, мы вышли покурить. Начался второй акт. На одной из его любимых сцен — сцене любви — он вдруг поворачивается ко мне и говорит: «А мы эту Голгофу должны до конца вынести?».

Я говорю: «Раз пришли, то теперь должны эту Голгофу вынести!»

Мы взялись за руки, и я сказала:

— Я тебя очень люблю!

— Я тебя тоже!

— Мы вынесем!

И мы досмотрели до конца.

Зрители зааплодировали, стали скандировать: «Караченцов! Караченцов!» Они аплодируют и кричат все громче и громче. Нас забрасывают букетами.

Коля спрашивает: «Что нам делать?» Я говорю: «А мы с тобой уходим!»

Мы переступили через эти букеты и вышли. Зрители думали, что мы пошли на сцену… И вот сидим в фойе и молчим. Мы должны были ждать, когда нам вручат какие-то ордена: Коле — за исполнение роли в «Юноне», и другим ветеранам — исполнителям главных ролей. Причем, опять очень странно и обидно, что Инне Пиварс, которая десять лет играла Кончитту, никакого ордена. Никогда не забуду, как она во время спектакля повернулась, и я увидела: она вся в слезах, и никто ей утешения не предложил. А она повернулась к Коле и кричит: «Я люблю тебя, я люблю тебя, Коля!» Это как раз был тот эмоциональный прорыв, когда понимаешь, что на сцене происходит не то, что ты хотел бы видеть.

Вот. Мы сидели и ждали Марка Анатольевича. Долго. Покуда Коля не сказал: «Хватит нам ждать, пошли!» И мы ушли.

Мы вышли из театра, у меня в глазах слезы. Сели в машину. Коля говорит:

— Бог ему судья!.. Да, Бог судья!

То есть все вроде в спектакле сохранили: весь свет, костюмы, каркас музыкальный, всю потрясающую сценографию, но на сцене не происходит чуда.

Мы поехали с Колей на дачу, сели, открыли бутылку шампанского… Вот такое у нас отношение к спектаклю получилось.

Конечно, все любят этот спектакль, и все хотят на него попасть. На «Юнону» приходили сначала мамы, потом эти же мамы, но уже со своими дочками, потом дочки со своими детьми. Многие приходили, чтобы как-то очиститься. Многие мне звонили: «Слушай, какое плохое настроение. «Юнона» когда пойдет? Можно мы сходим?» Так вот Коля заказывал по пятнадцать-двадцать мест на каждый спектакль. И для всех наших знакомых этот спектакль был, как глоток воздуха…

Коля бессменно играл в нем двадцать три года. Образ его героя на протяжении этих лет, конечно, менялся. Коля играл уже умудренного опытом Резанова. Он не был теперь таким пылким, куда-то рвущимся, как в начале, но от этого не потерялась притягательность образа. Он стал более мудрым. А когда, уезжая, Резанов прощался с Кончиттой, в нем появлялось предчувствие беды. Коля играл уже глобально, мощно. Как человек много переживший в своей жизни.

Мы думали о дальнейшем развитии спектакля. Он говорил: «Да, я уже вырос из «Юноны». Я бы с удовольствием передал роль, если было бы кому передать…» Чтобы ни в коем случае не утратить напряжения, когда в зале наступает катарсис, когда у зрителей происходит что-то с сердцем. Люди на таком спектакле смеются или плачут, но потом выходят, что-то получив… А когда на сцене этого напряжения нет, то это не искусство.

Мы много раз ходили с Колей в театр, и каждый такой поход должен был стать для нас событием. Но первой шла я. Я смотрела все премьеры, новые спектакли, а потом говорила: «Коль! Вот это мы не смотрим, а это смотрим!» Мы шли, и мы либо плакали, либо смеялись, а то и все вместе. Это были замечательные спектакли. Каждый поход в театр, как поход в церковь, — очищение, очищение души. И Коля так и относился к этому. Он всегда приходил на спектакль вымытый, вычищенный, всегда в форме. Никогда не позволял себе выпить с друзьями или что-то такое.

— Нет, у меня спектакль. Я служу на театре!

…Как-то мы ехали в Центр реабилитации, и я спросила: «Коль, а как ты думаешь, кто-нибудь сможет, кроме тебя, сыграть в «Юноне»? Он говорит: «Нет!» Я говорю: «А почему?» Он отвечает: «Для это надо иметь силу духа».

Снова Щелыково

На отдыхе в Доме творчества в Щелыкове знаменитые артисты никаким творчеством не занимались, а полностью расслаблялись и отдыхали. Культ грибов. Обязательно надо брать с собой из Москвы резиновые сапоги. Щелыково имеет как свои прелести, так и отрицательные черты: зарядили дожди — значит, на неделю. Именно в Доме творчества я научился и солить грибы, и мариновать. Главным моим педагогом стала Екатерина Максимова, знаменитая балерина, народная артистка СССР. С Катей я познакомился, когда она еще не была замужем за Васильевым. Она всегда очень молодо выглядела, поскольку женщина маленькая и хрупкая, поэтому я, мальчишка, довольно нагло себя с ней вел, как теперь понимаю, исключительно из-за детской в нее влюбленности.