Илья Старинов - Солдат столетия

— И больше, чем Россию?

— Видимо, больше. И считал, что можно рисковать людьми, ради достижения своих целей.

— Вы имеете в виду Сталина??

— Сталина. Это установлено Сталиным. Он ввел привилегии, создал касту неприкасаемых руководителей, и вот мы получили результат.

— Вы хотите сказать, что мы сейчас пожинаем плоды сталинского посева?

— Совершенно точно. Абсолютно. Очень удачное выражение, я до него не додумался. Совершенно правильно.

— А если выразиться на Вашем профессиональном языке, на языке минера, как можно оценить нынешнюю ситуацию?

— Мы преданы. И народ не осознал этого предательства.

— Вот Вы говорили о мине замедленного действия?

— Мину замедленного действия мы не можем обезвредить. Их много наставлено.

— Илья Григорьевич, так что мы имеем сейчас?

— Мы пожинаем посев мин замедленного действия, установленных Сталиным.

— Почему?

— Потому что не можем до сего времени их обезвредить. Он сумел оторвать исполнителей от руководителей, и поэтому мы привыкли голосовать, а не выбирать, привыкли верить и ждать, когда лягут на рельсы, вместо того, чтобы разобраться с тем, кто дает такие обещания.

— Тем не менее, они на рельсы не ложатся, хоть и обещают.

— На рельсы не ложатся. А вера в эти обещания — самое наше обнищание.

ЧАСТЬ 3. РАЗМЫШЛЕНИЯ

99 лет сквозь все преграды

Давая, дышится глубоко

не только совести, душе

И ум летит во мне высоко

На нужной богу высоте.

ВСТУПЛЕНИЕ

Когда вышли в 1997–1999 годах мои книги воспоминаний и особенно после моего 98-летия ко мне поступило много вопросов. Первым был вопрос "почему я, будучи награжденным, орденами Ленина, 5 орденами Красного знамени, 3 другими орденами СССР, а также орденом Чехословакии им. Егорова, прослужив в армии свыше 3-х лет на генеральских должностях и совершив ряд блестящих операций, остался в звании полковника.

Второй вопрос: чем объясните то, что Вам удалось дожить до 99 лет, сохранив при этом память и работоспособность, которым могут позавидовать даже молодые?

Третий вопрос: какие мои самые впечатляющие положительные и отрицательные случаи жизни?

И вот в этой записи я постараюсь ответить на эти вопросы.

Мое счастье, что я остался полковником. Меня спасла Испания.

Возвратясь в ноябре 1937года из Испании в Ленинград и зайдя в военную комендатуру станции Ленинград-Московский, место моей последней службы, я был ошеломлен. Весь состав комендатуры был репрессирован, за исключением писаря, за их связь с врагами народа, за то, что военный комендант станции Борис Иванович Филиппов получил орден Красной Звезды по представлению начальника военных сообщений Красной Армии генерала Апоги, который был, якобы, в группе врагов народа. Я был заместителем Бориса Ивановича и если бы я не был в Испании, то был бы репрессирован вместе с его помощниками. С тех пор я стал спать в теплом белье.

При возвращении в Москву меня принял начальник главного разведывательного управления красной Армии генерал С.Г. Гендин. Он поздравил меня с возвращением и получением ордена Ленина и Красной Звезды, которые мне вручил М.И. Калинин, и представил меня наркому обороны СССР маршалу Ворошилову. Климент Ефремович выразил свое восхищение моими делами: взрывом поезда со штабом итальянской авиационной дивизии, подрывом поезда в туннеле, другими делами и дал указание Гендину о представлении меня к дальнейшим наградам. Гендин представил меня к званию Героя Советского Союза, но сам был вскоре арестован, в результате я остался в гостинице «Балчук», и продолжал спать в теплом белье, Днем ходил в ГРУ и писал отчет, о том, как диверсионная группа Доминго Унгрия превратилась в 14-й партизанский корпус. Потом меня перестали пускать в ГРУ.

В Москве я нашел сослуживца Петра Николаевича Монахова, с которым я прослужил 8 лет в Коростенском железнодорожном полку. Он, узнав, что я работал за границей, оказал:

— Илюша, ты работал за границей, а у меня дети. Больше я к нему не заходил.

В начале февраля 1938 года меня пригласили на Лубянку и предложили написать все о своей работе с Якиром и Берзиным. Ошеломленный, я вышел из дома на Лубянке. Долго не мог опомниться. Что делать? Решил попытаться попасть на прием к Ворошилову, ибо только он мог спасти меня. И я не ошибся. Мне повезло, что я вместе с сыном А.Д. Цюрупы возвращался на пароходе из Испании, а тот дружил с сыном Ворошилова. Он дал мне прямой телефон Клемента Ефремовича. Я ему позвонил, рассказал о том, что у меня спрашивали на Лубянке и просил его меня принять. Встреча состоялась и я услышал такой разговор с Ежовым:

— Здравствуйте, Николай Иванович. У меня сидит недавно прибывший из Испании некий Старинов. Его допрашивали о выполнении заданий Якира и Берзина по подготовке банд и закладке для них оружия.

Пауза. В трубке слышится неестественно тонкий говорок.

Снова говорит Ворошилов:

— Конечно. Он выполнял задания врагов народа, но он был маленьким человеком, мог и не знать сути дела.

Опять пауза. И опять говорит маршал:

— Но он отличился в Испании в значительной мере искупил свою вину. Оставьте его в покое, сами примем соответствующие меры. (Весь этот разговор записан в моих воспоминаниях по согласованию с Ворошиловым К. в 196З году на его даче).

После этого последовал приказ о присвоении мне звания полковника и назначении начальником Центрального научно-испытательного железнодорожного полигона около станции Гороховец Горьковской области. По штату на этой должности полагалось быть генералу.

Перед отъездом к новому месту службы мне предстояло побывать на лечении в Кисловодске и я решил занести свои вещи к старинному знакомому Евсевию Карповичу Афонько, с которым еще в 1926–1930 годы готовил к заграждению приграничные участки Украины. Сейчас он работал на Метрострое и не испугался, что я вернулся из-за рубежа. Я оставил у него радиоприемник, пишущую машинку и другие вещи, которые я приобрел в Париже.

Вернувшись с курорта, я узнал, что Афонько репрессирован, но мои вещи уцелели.

На полигоне мне не повезло. В конце ноября 1938 года были разморожены несколько моторов автомашин и кранов по оплошности моих подчиненных и меня и их могли обвинить во вредительстве. Но нам с комиссаром Денисовым удалось найти человека, который все исправил. Все обошлось.

Осенью 1939 года меня стали обвинять в том, что я дал положительную оценку изобретению Баркаря, проходящего на испытаниях у нас на полигоне, и к тому времени арестованному. К счастью, в ноябре меня вызвали в Москву, откуда я выбыл в Ленинград в качестве начальника оперативно-инженерной группы по разминированию железных дорог на Карельском перешейке по мере освобождения их войсками Красной Армией. Во время войны с Финляндией в январе 1940 года я, был тяжело ранен в правую руку. Был награжден вторым орденом Красного Знамена, которым к тому времени было награждено 236 человек.