Василий Соколов - Избавление

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Перемог военное лихолетье, не сломился и Алешка Шмелев. С осени сорок первого года, угнанный в Германию и задарма купленный на бирже труда, он до самого конца войны батрачил в имении генеральши фрау Хильды. Жестока была эта старая горбоносая, с вобранными губами немка - только и слышалось от нее: "Работайт, работайт!" - не раз давала таких тумаков русскому парню, что у него сыпались из глаз искры; закостенели давние мозоли на ладонях, лицо стало сморщенно-желтым, как лист на морозе. Не чаял и в живых остаться, а в конце апреля, когда нагрянули в имение свои в шинелях, Алешка почувствовал себя человеком на воле.

Солдаты обласкали его, покормили и велели пристраиваться к колонне таких же русских, угнанных оккупантами в Германию и теперь возвращающихся в родные края. Сказали, что за Одером сборный пункт для бывших узников, а оттуда - в эшелоны и домой...

При мысли о доме у Алешки забилось сердце, он порывался идти скорее, но удерживала колонна бредущих людей.

Вдоль дороги деревья, обитые осколками, стояли голые и костлявые, как скелеты. И только первая зелень, покрывавшая ветви, пронзительно кричала, что они не умерли, растут.

И по этой дороге из штаба фронта возвращался к себе в штаб армии, размещенный в селении под Берлином, генерал Шмелев. Он был сосредоточен и молчалив. Отвыкший от размеренной жизни, генерал все еще дивился: неужели наконец-то мир обрел заветные берега?!

Николай Григорьевич еще не представлял себе, где будет служить уедет сразу в какой-либо военный округ, лучше бы попасть в Ленинградский гарнизон, к себе на родину, или оставят на время служить за границей... Как бы то ни было, он возможно скорее попросит отпуск, поедет в родной Ленинград. Шмелев на миг зажмурился, пытаясь представить встречу... "Ну, скажу, принимай, Катерина, солдата. Долго нас держали в разлуке, а теперь вот... Да не плачь, жив я... Живой как есть!" И дочка Света бросится на шею, она уже взрослая, не поднять. Писала ведь Катерина: "Дочка вытянулась, как лозинка, уже мальчишкам глазки строит..." - тешился своими думами Николай Григорьевич, но и мрачнел, сдвинув брови. "Где же Алешка-то, где?" - терзался он, тоскливо глядя по сторонам.

Небо было затянуто облаками, сеялся мелкий теплый дождь. Земля парила, и эти испарения, как туман, висели над низинами. И сизая хмарь, крывшая землю, и мокрые деревья навевали еще большую тоску. "Где же мой Алешка?" - в который раз задавал себе вопрос Николай Григорьевич, не находя на него ответа. Он вспомнил, как однажды под Сталинградом в присутствии маршала Жукова представитель особого отдела показал ему страшный документ, из которого явствовало, что его Алешка попал в плен вместе с партизанами...

Позже, когда жена из партизанского отряда пробралась в осажденный Ленинград, она разыскала Николая.

Григорьевича и сразу написала ему письмо, одно, второе - и все об Алешке. Эти письма не утешали. Алешка пошел вместе с партизанами в разведку, в лесу произошла стычка с немцами, он не вернулся в отряд, как в воду канул, - вот и все, что мог узнать из писем Екатерины.

Шмелев пытался представить, куда же мог подеваться Алешка. Понятно, тогда еще он был мальчик, совсем не солдат, и с перепугу от стрельбы мог забиться куда-нибудь под корягу в лесу, переждать, покуда удалились фашисты, выйти и... "Нет, нет, - возражал самому себе Шмелев. - Вернее всего, вместе с партизанами попал в лапы врагов. И они его пытали, отправили в лагерь, а может, и..."

Мысль, что Алешка погиб, не укладывалась в голове. Не верилось, не хотелось верить... Искал на дорогах, всматривался в таких же угнанных в неволю, как и он, подростков. Нет, не узнавал... А может... может, еще найдется? И с ощущением какой-то затаенной надежды он вновь представил себе, как вернется сам домой и на пороге встретит его и Алешка, встретит и воскликнет: "Ну, папа, мы оба воевали. Помнишь, как учил меня целиться и стрелять на охоте? Пригодилось!" Эта мысль, желанная, как явь, обрадовала ненадолго.

В чужой стороне, вот на этой слякотной дороге, ему стало ужасно тоскливо. Нередко случалось с ним такое: в хлопотах и заботах служебных, среди армейских товарищей как-то забывался, уходя с головой в дела, а выпадала минута, и снова ныло сердце, опять о нем, об Алешке... "Все-таки не присуще командарму распускать нервы. Совсем некстати. Не к лицу", внушал самому себе Николай Григорьевич, принуждая не думать, а мысли все равно угнетали.

Мгла редела: туман провисал седыми прядями лишь над низиной и поверх негустого подлеска. Вот только дождь не прекращался. Правда, теперь шел уже не мелкий и моросящий, а крупный, ударяющий нечастыми каплями по переднему стеклу машины.

Подъезжали к какому-то населенному пункту с очень длинным немецким названием на указателе при въезде. Мимо селения по обочине дороги брела колонна. Приблизившись к ней, Шмелев велел шоферу придержать машину, чтобы пропустить колонну, и стал рассматривать шедших не в ногу, вразнобой людей.

- Куда ведете? - спросил Шмелев у сержанта впереди колонны.

- Отмучились хлопцы, на родину вертаются.

- В родную сторонку, значит, - улыбнулся Николай Григорьевич.

Он увидел, как в мгновение заулыбался кое-кто из вызволенных невольников. Эти улыбки, еще робкие, словно бы принужденные, тотчас и погасли на их лицах.

Николай Григорьевич до боли, до рези в глазах начал всматриваться в проходящих мимо. Все они молодые, но потрепанные тяжкими годами и неволей парни. Шедший впереди был костляв, руки у него худые и лицо худое. И только по волосам, темным, пушистым, выбивающимся из-под картуза, можно угадать, что он еще совсем молод. Другой, идущий рядом с ним, также молод, но волосы у него будто посыпаны пеплом - седые. Наискосок щеки пролегал незарубцевавшийся красный след от раны. У третьего грудь была перевязана, и кровь еще сочилась через одежду. Этого, третьего, поддерживали товарищи.

И эти седина и рубец через щеку у одного и перевязанная грудь у другого больше всего поразили Николая Григорьевича. "Видно, ребята не хотели смиряться, боролись", - подумал он.

Шмелев надеялся, что среди недавних узников он может встретить своего Алешку. Вероятность была мизерная. Ну а вдруг?.. Вдруг вскрикнет сейчас из толпы: "Па-а-па!" Шмелев вздрогнул от этой мысли. Никто не произносил этого слова, никто не бросался ему навстречу. И холодом обдало его, иглами прошлись по спине мурашки. Он как бы ненароком притронулся рукою к груди, ощущая какую-то давящую тяжесть. Он боялся за сердце и заставлял себя не расстраиваться, хотя это и не всегда удавалось: "Нервы, нервы..."

Колонна все шла и шла. Люди в ней сливались в одно целое, пробуждающееся. Передвигались они медленно - переход от рубежа насилий и пыток к свободе, к жизни давался не сразу...