Хескет Пирсон - Бернард Шоу

Я заметил Шоу, что Ибсен жаждал власти, и, заполучи он ее, — человечеству не поздоровилось бы, что подтверждается на примерах со всеми искателями власти (которых я представил Шоу поименно).

— Вот вы поносите последними словами Цезаря, Кромвеля, Наполеона, Муссолини и прочих, — отвечал Шоу, — но, пожалуйста, не забывайте, что все они начинали в демократических рамках, демократия сажала их за тюремную решетку.

Несколько лет назад в одной из своих статей он уже высказал эту мысль, и поэтому возражение было у меня наготове:

— Так недолго оправдать Тихоню Чарльза, Криппена, Ландрю Джека-Потрошителя, Берка, Хейра, а заодно и всех тех тоталитаристов, что отбывают сейчас свой семилетний срок в Дартмуре. И никто из упомянутых вами безумцев не ступал уже на путь демократии, когда положение складывалось в их пользу и они могли развернуться без помех.

— Вас не переубедить.

— И слава богу.

Тема была скучная, неблагодарная — жаль было дорогого времени, и я передал Шоу отпечатанную на машинке запись двух наших предыдущих бесед о заключительном этапе его дружбы с Грэнвилл-Баркером. Я обещал не предавать документ гласности, пока живы причастные к этой истории лица. Шоу внимательно перечитал текст, признал все верным и в ответ на мою просьбу обещал прислать письменное подтверждение правильности всего написанного. Через несколько дней он исполнил свое обещание: «Свою вторую жену, Эллен, Грэнвилл-Баркер встретил, когда она была замужем за Арчи Хантингтоном. Баркер и Эллен очень скоро пришлись друг другу по душе, и Баркер стал меня просить, чтобы я уговорил его тогдашнюю жену, Лиллу Маккарти, дать ему развод, за что ей ежегодно будет выплачиваться пятьсот фунтов. Лилла с негодованием отвергла предложение, воспылала яростью против Баркера, причем перепало и мне — за неприличную мою комиссию. Когда я все рассказал Баркеру, он прямо как с цепи сорвался — грозился избить Лиллу, если встретит ее на улице. Он поглупел из-за любви к Эллен, своей новой супруге, потерял разум и вел себя как безумец. Его сразило отчаяние, и он молил меня сделать хоть что-нибудь, хоть чем-нибудь пронять Лиллу. Опять я к ней пошел, веско повторил его предложение и заметил, что, согласившись, она будет ежегодно иметь пятьсот фунтов, а откажется — не получит ни гроша, ведь Баркер — бедняк. Как видите, чистой воды шантаж. Уязвленная гордость сделала Лиллу до невозможности прозорливой, и она решила, что Баркер и ее соперница уже живут вместе. «Нет, — ляпнул я. — Он я Париже, а она за океаном, в Нью-Йорке с мужем». За эти слова она и ухватилась: «Как же они тогда успели обо всем договориться так скоро?» Вопрос поставил меня в тупик, из которого я выбрался, предположив, что они, вероятно, посылали друг другу шифровки по телеграфу. Затем я обещал во всем разобраться и ушел. Разобрались они уже без меня. Лилла немедленно написала мужу Эллен, что Баркер посылает его жене шифрованные каблограммы. Письмо произвело страшный шум, и Эллен мне никогда этого не простила, считая, что один я был всему виной. Ей и вообще-то не нравилось мое влияние на Баркера. В духовном своем развитии она не перешагнула за рубеж 1865 года; мировоззрение ее сформировалось на чтении Генри Джеймса и Джорджа Мередита, до Маркса и Бергсона она не добралась; литература после 1865 года и особенно творения Шоу — все это было для нее «от лукавого».

Так или иначе, но развод состоялся, и Лилла получила свою ежегодную пенсию в пятьсот фунтов. Спустя некоторое время какой-то адвокат-американец подсказал ей, что по американским законам она может притянуть к суду вторую жену Баркера за обольщение ее мужа. Эллен была богатой женщиной, и адвокат советовал Лилле возбудить дело. Лилла известила меня, и я настоятельно рекомендовал ей не начинать все сначала и потерпеть еще чуть-чуть. Потом сообщил Баркеру о новом повороте дела. Пенсия была удвоена — тысяча фунтов, только бы Лилла не поднимала снова шум.

Между тем Баркер совершенно стушевался перед своей новой женой. Мы помнили самостоятельную личность — теперь ее не было. После разрыва с Шоу Эллен заставила его расстаться с социализмом, усадила переводить испанские пьесы (или подписывать своим именем ее переводы); отлучила начисто от театра и старалась сделать из него сельского джентльмена. Глупая затея — Баркер не умел ни охотиться, ни ловить рыбу!

Когда Лилла вышла замуж за сэра Фредерика Кибла, Эллен не находила себе места от ярости. Жера Томаса Харди, с которой я состоял в переписке, доносила мне, что однажды Эллен была у нее и на все корки разносила «леди Кибл», горько сетуя, что Баркеру не дали рыцарства. А ведь Баркер стал бы пэром, не запрети ему она заниматься социализмом: когда Лейбористская партия пришла к власти, Рамзей Макдональд и его компания отчаянно искали людей, которых было бы не стыдно посадить в Палату лордов. Эта мысль как червь точила Эллен.

Ее ненависть ко мне проявилась весьма странным и пренеприятным образом. В мае 1925 года мы собрались в Королевском колледже на Стрэнде, чтобы выслушать слово о театре, с которым должен был выступить Баркер. Председательствовал Олджернон Джеймс Бальфур, Мне предстояло поддержать благодарственный адрес, который зачитает Форбс-Робертсон. Приехав в Королевский колледж, я прошел в актерскую курилку, где в одиночестве сидел Бальфур. Мы с ним перемолвились словечком, как вдруг в комнату вошла миссис Баркер, грудь и шея которой были усыпаны жемчугом. Она принадлежит к людям, чье лицо я никак не могу запомнить. Всякий раз, как я вновь встречаюсь с обладательницей этой «негативной» внешности, я вижу ее словно впервые. Но жемчуг я узнал, жемчуг спас положение. Я, разумеется, ожидал от нее если не откровенной враждебности, то хотя бы холодной сдержанности. Ничуть не бывало! Она направилась прямо ко мне с самым дружеским выражением лица. И тут я вспомнил, что Бальфура совсем недавно сделали графом. Все встало ка свои места. В чистом виде я не шел ей в горло, но она могла проглотить меня вместе с Бальфуром.

Баркер произнес свое слово, Форбс-Робертсоп — благодарственный адрес, и я встал поддержать его. И вдруг в меня вселился дьявол, меня понесло. Я превознес Баркера до небес за его слово и сказал, что его уход со сцены и посвящение себя в профессорское звание[211] кажутся мне чем-то непростительным. «Профессор Баркер! — воскликнул я. — Какой абсурд! Да тем, что он наговорил сейчас в своем слове, могли бы кормиться хоть двадцать профессоров!» За сим последовал бесконечный панегирик актерским трудам Баркера, завершившийся моим повторным утверждением, что его отход от активной деятельности на театре грозит вылиться в публичный скандал. Зал разразился овацией, и я вернулся на свое место. Баркер оказался в довольно щекотливом положении, и я отнюдь не был в неведении относительно того, что думала в тот момент обо мне его супруга. Баркера выручил Бальфур, со свойственной ему мудростью объявив заседание закрытым.