РОБЕРТ ШТИЛЬМАРК - ГОРСТЬ СВЕТА. Роман-хроника. Части третья, четвертая

На уступе лесного острова, близ опушки, среди посеянной горчицы с желтыми цветками, приманил их к себе прошлогодний стог соломы, влажный сверху и чуть осыпавшиейся сбоку: тут, видно, путники отдыхали не раз!

Надо было привести в порядок ее туфли, потяжелевшие от росы. Ходьба становилась ей все труднее. Он нагреб из стога побольше сухой пропыленной соломенной массы, уже крепко слежавшейся, перемешанной с пустыми колосьями и скошенными сорняками. От этой массы чуть пахло плесенью, но сидение показалось уютным, хорошо укрытым. Только к ее белому свитеру сразу стали приставать былинки и колючки.

Ослепительно ярко вспыхнули над лесом края белого облака, и бесцветное до того небо пошло синевою, а кудрявая грива сосен стала поверху ярко, тропически зеленой, понизу же дала фиолетовые тени-пятна. Тотчас наискосок брызнуло на эту гриву солнечное золото. И стала по всему полю видна всякая росинка, будто для того, чтобы кто-то трудолюбивый собрал весь их урожай до единой капли, слил бы все вместе и получилось бы из них до самого горизонта озеро, самое светлое в мире!

Они глядели на все это отуманенными бессонницей глазами, и в глазах тоже сделалось росно, и что-то увлажнило им лица, и сдержать эту влагу было никак невозможно. Была она солоноватой, и, щека к щеке, они ее смешали, так, что не разобрать стало, с чьих она ресниц. Потом обо всем забыли, уснули под его пиджаком, а солнце пригрело ее разутые ноги и высушило мокрые туфли.

Утром росою с листьев подорожника он врачевал натертые места узких девичьих ступней, переобул ее в собственные носки, и идти стало ей вольготней. Остаток пути к дачному поселку они за разговором и не заметили. Он посадил ее в электричку и пошел на дачу один, пить нитроглицерин и класть под язык валидоловую таблетку. Долго от усталости не засыпал, а пробудившись, понял, что опоздает по меньшей мере на полчаса к условленному месту их встречи.

...Ждала она его у эскалатора с такой тревогой, а увидевши, вся просияла, успокоенная, что ему не стало хуже после трудной ночи. Но... дела ее московские были уже успешно закончены и взят билет на более ранний рейс, чем сперва предполагалось. Пришлось тут же ехать в аэропорт...

Ее ИЛ-18 стоял недалеко, кончал заправку, грузил в хвостовой отсек чемоданы пассажиров. Лиза прошла калитку и, уже по ту сторону ограды, перегнулась через высокие прутья, приникла к его лицу и запечатлела на висках и щеках «мэтра» целую горсть незримых печатей.... Потом помахала ему уже издали и скрылась за плоскостью ИЛа. И осталось все опять нерешенным... Но теперь он уже знал, что должен решиться!

Он ехал на автобусе-экспрессе и вдруг через плечо соседки стал читать слова, как будто и хорошо знакомые, но сейчас как-то заново поразившие его душу. Так верно выражали они его собственные обстоятельства и мысли. Вот что, вздрагивая и покачиваясь на ходу автобуса, говорила ему книжная страница:

«...Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видаться подолгу... И казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная, жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное еще начинается».

Это была концовка знаменитого чеховского рассказа[83]. И почему-то не то от этой концовки, не то от таблетки валидола под языком перестало ныть и саднить сердце и вроде бы поутихла сосущая боль под ложечкой.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА К РОМАНУ-ХРОНИКЕ

Письмо Рональда Вальдека старому товарищу в Грузию, посланное с оказией из Москвы в сентябре 1979 г.

Ты просил меня, дорогой Реваз, рассказать тебе несколько подробнее о больших моих житейских переменах, так круто изменивших мое привычное и, казалось бы, устойчивое бытие. Изволь, расскажу, но... повествование это, увы, не относится к легкому и развлекательному жанру. Итак, слушай!

Мы виделись с тобой последний раз в больнице, когда ты, будучи в Москве, зашел навестить меня под новый, наступавший 1979 год. Хватил меня тогда второй инфаркт, не столь капитальный, как первый, но все же опять сильно подрезавший мне крылышки. Тогда я рассказал тебе о целой полосе событий в моей жизни, о разладе в семье и о рождении в далеком Северограде моей младшей дочки[84], на юридическом языке «незаконной» (надо же измыслить такое гнусное слово!). О ее маме я тебе говорил и писал уже не раз — это любовь давняя, трудная и, как говорится, неистребимая. С тех пор, как родилась наша дочурка, душа просто разрывалась между моей московской семьей и холодным северным градом, воистину «для веселия плохо оборудованным».

И вот тогда, в больнице, в январе, Марианна прямо предъявила мне ультиматум: либо сохранение семейного статуса-кво при условии полного разрыва с Лизой, либо — скатертью, мол, дорога, однако... «в одном пенсне», то есть с оставлением семье всего движимого и недвижимого имущества — новой московской писательской квартиры, моей загородной дачи, построенной в качестве моей рабочей лаборатории, и всего прочего нажитого добра:

Мой сын Федя и сестра Вика сочли условия Марианны циничными, но предоставили полную свободу выбора, обещав поддержку при любом моем решении. Как помнишь и ты, друже, еще не зная об этой альтернативе, предчувствовал, что я послушаюсь «голоса сердца и совести» (это твое выражение). Так я и поступил. В самом деле: кто больше нуждался в моей поддержке — взрослые сыновья и Оля, живущие в московском комфорте и изобилии, или годовалая крошечка на далеком Севере, где ее маме грозили всяческие осложнения...

Забрал я свои рабочие книги с дачи и ушел на первых порах к Феде, попросив семью со временем выделить мне какое-то жилье, может быть, путем обмена моей 4-комнатной квартиры на 3-комнатную им и 1-комнатную мне. Они это обещали и ничего, как знаешь не предприняли, отпустив своего, уже ненужного папу на все четыре стороны. Папа пожил у Феди, погостил в Доме творчества и наконец снял в сотне километров от Москвы крестьянский дом, куда и перетащил с Севера свою Лизу с малюткой. Из этого дома тебе и пищу это послание.

Сейчас мы с Лизой уже «в законе», скоро переедем поближе к Москве, где нас пускают на зиму в чужую дачу на льготных условиях. А там, глядишь, и опять каким-нибудь московским жильем разживемся — Господь-то не без милости! Словом, вот так начинаю на восьмом десятке жизнь заново, только моторишко в груди немножко тревожит: староват и изношен! Ну да, глядишь, и дотянет до какой-нибудь пристани!

Гляжу вот из маленького окна на просторную русскую даль, окаймленную хвойным лесом. Там и река с пароходами и баржами, шлюз, куда мы ходим гулять, а совсем уж вдалеке, на черте окоема, — фермы железнодорожного моста и соборные купола старинного, некогда богатого и щедрого на красоту городка. Отсюда не видать, как все это теперь обветшало и сникло, и кажется, будто и в самом деле Русь все еще та же, что отразила татар и воздвигла эти соборные и монастырские храмы в память о своих погибших защитниках!.. Пожелай нам, старый друг, вырастить нашу девочку и найти еще силы, чтобы довести до конца задуманные и начатые работы над будущими книгами. Хочу успеть посвятить своей младшенькой роман о неисповедимых путях и ипостасях любви... И да. поможет мне "в этом не маленькое, трезвое человеческое рацио, а высокий божественный Логос!