Чарльз Уильямс - Аденауэр. Отец новой Германии

К отправившемуся с берегов Комо в Париж канцлеру в Баден-Бадене присоединились Брентано, послы — западногерманский в Париже и французский в Бонне, — переводчик и, конечно, группа телохранителей. Ночь все провели в Баден-Бадене, а наутро двинулись дальше к цели своего путешествия. Был чудесный день уходившего лета, Шампань встретила их первыми красками наступавшей осени. Из окон поезда Аденауэр и его спутники могли видеть многочисленные хорошо ухоженные военные кладбища — последний приют павших в борьбе с немецкими завоевателями.

Аденауэр нервничал: вряд ли делегацию ждет доброжелательный прием.

Выйдя из поезда, визитеры разместились в трех лимузинах (это были, кстати сказать, «мерседесы») — и снова в путь. Кортеж сопровождали удивленные взгляды французов: надо же, немцы, а вроде выглядят вполне мирно; приветственных возгласов не было, все было чинно и слегка холодновато. Почти три часа в дороге — и вот оно, поместье генерала. Две первые машины направляются к «Ла Буассери» — дому, где живет де Голль, третья остается за воротами. Не успела первая машина остановиться у подъезда, а Аденауэр — открыть дверь салона, как хозяин уже обеими руками пожимает руку гостя, приветствует его на вполне приличном немецком.

Аденауэр представляет Брентано и переводчика, де Голль приглашает всех в дом. Все развивается так быстро, что для престарелого канцлера это создает некоторые проблемы: на второй ступеньке он спотыкается и едва не падает. Де Голль знакомит гостей с супругой. Она не в лучшем расположении духа. До этого она категорически отвергла услуги парижских специалистов но организации приемов: никаких поваров и официантов со стороны, никаких чужих приборов, никаких цветов, кроме тех, которые она сама нарвала в их собственном саду. Ей, конечно, явно не очень улыбалось принимать в своем доме этих бошей, да к тому же они запоздали, и она беспокоилась, что еда перестоится.

После обеда Брентано, послы и телохранители отправились в соседний городок Шомон; им предстояло переночевать в префектуре, поскольку в «Ла Буассери» места для их ночлега не было. Де Голль поспешил показать гостю свой сад и вид на долину реки Об. «Какой простор, — писал о своих тогдашних впечатлениях Аденауэр-мемуарист, — куда ни посмотришь — никаких строений, нетронутая природа. Все это выглядело очень привлекательно».

В настрое канцлера произошел перелом. В беседе с президентом Хейсом, которая состоялась после возвращения канцлерской команды в Бонн, Аденауэр признал, что ему пришлось расстаться со многими стереотипами о личности де Голля, которые у него сложились раньше под влиянием разных сплетен и газетных уток: «Оказалось, что он вовсе не глухой и не полуслепой… что он немного знает немецкий язык». Но самое главное — в ходе откровенных бесед оба государственных деятеля обнаружили, что у них много общего в оценках политических реалий. Оба согласились с тем, что НАТО находится в плохой форме, что англичане просто невыносимы («Англия похожа на человека, который растранжирил все свое состояние, но все еще никак не поймет этого»), что пришло время для окончательного примирения между Францией и Германией. Когда остальные члены делегации были доставлены из Шомона на ужин, почти все уже было договорено. На обратном пути в Бонн Аденауэр поведал своим спутникам, что генерал сильно изменился за одиннадцать лет, проведенных в сельском уединении. По его мнению, он «вовсе не националист».

Это был, без преувеличения, медовый месяц в отношениях де Голля и Аденауэра. Но, как часто бывает, медовый месяц быстро кончается, в данном случае он длился всего три дня. 17 сентября 1958 года де Голль направляет послание президенту США Эйзенхауэру и британскому премьеру Макмиллану, где выдвигает идею создания «Тройственного директората»: некоммунистическим миром должны править три державы — США, Великобритания и Франция, в Европе эта коллективная гегемония будет осуществляться через НАТО; Франции предоставляется право вето на размещение и применение американского ядерного оружия, расположенного на ее территории. О Западной Германии вообще нет ни слова, как будто ее и не было. Американцы и англичане передали копию этого послания Спааку как генсеку НАТО, а тот не долго думая показал ее Бланкенхорну.

К началу октября каждый желающий в Бонне уже мог ознакомиться с деголлевским меморандумом. Аденауэр был в ярости: опять его предали! Это уже стало традицией, он снова решил переориентироваться на англичан. Макмиллану в срочном порядке было послано приглашение встретиться и обсудить сложившуюся ситуацию. 8 октября британский премьер прибыл в Бонн — послушно, как по приказу. В его дневнике мы читаем: он нашел канцлера «очень расстроенным. За ужином в присутствии различных должностных лиц он пытался сдерживаться, но, когда мы остались вдвоем, дал волю своим эмоциям. Гнев и отвращение переполняют его. Он доверял де Голлю, всего несколькими неделями раньше у них были доверительные беседы. Де Голль, как казалось, был вполне откровенен и лоялен. А теперь — такой удар по Германии, по его, Аденауэра, политике франко-германской дружбы и т.д. Я попытался успокоить его как мог».

Аденауэр всячески старался воссоздать непринужденную атмосферу своего прошлогоднего визита в Лондон, оказывал Макмиллану всяческие знаки внимания и расположения. Тот с явным удовольствием вспоминал ужин, данный в его честь: «Канцлер, который хорошо разбирается в винах, давал мне отпить по бокалу из каждой бутылки, попутно объясняя отличие одного сорта вина от другого». Макмиллан хорошо знал де Голля но Алжиру периода Второй мировой войны и утешил собеседника весьма своеобразной характеристикой нового французского лидера: он всегда умеет соединить неуклюжесть с невинностью.

Прошло всего три недели — и новый поворот. 27 октября Вальтер Ульбрихт, официально всего лишь заместитель премьер-министра, а фактически бесспорный и единоличный лидер ГДР, объявил, что весь Берлин, а не только Восточный входит в состав территории ГДР. 10 ноября Хрущев выступил с речью, из которой следовало, что все нрава и обязательства в отношении Берлина, которыми ныне располагает Советский Союз, в скором времени будут переданы властям ГДР и что войска союзников должны уйти из Западного Берлина. Вскоре в одном из интервью он сравнил недавнюю встречу Аденауэра и де Голля со свиданием между Гитлером и Муссолини в 1934 году. Наконец, 20 ноября советский посол в Бонне Смирнов зачитал Аденауэру ноту, в которой утверждалось, что Потсдамское соглашение практически прекратило свое действие. Кривая международной напряженности пошла резко вверх.