Георгий Чернявский - Франклин Рузвельт

Будучи убежденным в том, что этим регионом должен стать север континента, Рузвельт пришел к выводу, что высадка англо-американских войск может быть произведена не ранее весны 1944 года. Теперь об этом необходимо было проинформировать Сталина. Рузвельт отлично понимал, какое впечатление произведет на советского руководителя новое откладывание начала операции, и несколько раз принимался за текст послания, но написанное казалось ему неудовлетворительным — то слишком обходительным, с извинительными нотками, то излишне резким и нелояльным.

В конце концов он поручил составить это злосчастное письмо генералу Маршаллу, и тот нашел наилучший вариант: в нем не было никаких объяснений и оправданий, а просто сообщалось, что на Британских островах будут сконцентрированы американские и английские войска для широкомасштабной высадки на территории Франции весной 1944 года. Рузвельт охотно принял такую версию и распорядился немедленно отправить этот текст за своей подписью советскому лидеру. Это был, видимо, единственный случай, когда личное послание американского президента было написано без его участия.

В Москве рузвельтовское «секретное и личное послание» было получено 4 июня{614}. Как и предполагалось, ответ Сталина от 11 июня выражал не просто неудовлетворенность, а почти нескрываемое негодование. Это решение, по его мнению, «создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитов с крайним напряжением всех своих сил, и предоставляет советскую армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим собственным силам, почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом…». «Нужно ли, — писал он, — говорить о том, какое тяжелое и отрицательное впечатление в Советском Союзе — в народе и в армии — произведет это новое откладывание второго фронта и оставление нашей армии, принесшей столько жертв, без ожидавшейся серьезной поддержки со стороны англо-американских армий. Что касается Советского Правительства, то оно не находит возможным присоединиться к такому решению, принятому к тому же без его участия и без попытки совместно обсудить этот важнейший вопрос и могущему иметь тяжелые последствия для дальнейшего хода войны»{615}.

Стремясь во что бы то ни стало сохранить союзнические отношения с СССР и личные доверительные связи со Сталиным, Рузвельт несколько раз предлагал ему встречу один на один. Советский лидер под разными предлогами от этой встречи уклонялся, отлично понимая, что Рузвельт приложит все усилия к тому, чтобы представить намеченную, а затем и осуществленную операцию в Италии в качестве открытия второго фронта. Сталин откладывал и трехстороннюю встречу в условиях, когда исход летней кампании 1943 года еще не был ясен, то есть до разгрома немецких войск на Курской дуге.

В ожидании встречи с советским лидером Рузвельт явно идеализировал его. Быть может, он полагал, что война «перевоспитала» диктатора и после ее окончания в СССР будут проведены серьезные подвижки в образе жизни и политической системе.

Его планы не были построены исключительно на песке. В Советском Союзе происходили некоторые изменения, которые, казалось, предвещали будущие кардинальные сдвиги: был распущен руководимый Москвой Коминтерн, а песня «Интернационал» перестала быть советским гимном; Сталин принял иерархов Русской православной церкви, после чего прекратились нападки на церковь и религию. Поговаривали, что после войны будут распущены колхозы, восстановлена мелкая частная собственность в городах (она действительно существовала непродолжительное время на территориях, освобожденных от оккупации), создана вторая партия и т. п.

Правда, наиболее умудренные американские государственные деятели, знакомые с советскими реалиями, полагали, что после войны внутриполитической курс будет резко ужесточен и Сталин предпримет максимум усилий для дальнейшего расширения своей империи.

Еще в начале 1943 года Рузвельт получил меморандум Уильяма Буллита, в свое время бывшего послом США в Москве, который писал, что СССР «осуществит коммунизацию» Восточной Европы, если США и Великобритания не воспрепятствуют этому

Рузвельт пригласил Буллита к себе. В беседе дипломат высказал мнение, что, пока США будут заниматься тихоокеанскими и японскими делами, Сталин приложит усилия, чтобы закрепить за СССР позиции в Европе после поражения Германии. Буллит рекомендовал президенту пригласить советского лидера в Вашингтон или на Аляску и жестко потребовать от него обязательства отказаться от аннексии европейских стран в любой форме. В противном случае следовало сократить помощь СССР и отказать в послевоенном займе на восстановление. Дипломат также поделился соображениями о целесообразности вторжения американских войск на Балканы, которую, как мы помним, поддержал не Рузвельт, а Черчилль.

Сходные мнения циркулировали на страницах американской прессы. Из Москвы поступали сведения о том, что советская пропаганда принижает вклад западных союзников в борьбу против общего врага. В центральной печати СССР было опубликовано провокационное стихотворение Алексея Суркова о консервных банках с надписью «USA», валяющихся на прифронтовой дороге возле убитого повара. А далее поэт буквально причитал:

Но тот, чьей фирмы буквы трафарета,Молчит в своем заморском далеке.Валяющихся в поле мясом рванымЕму из дальней дали не видать.Ему в его стране за океаномИ тишь, и гладь, и божья благодать…А в час, когда добудешь ты победу,Придет, роняя сладкие слова,Он за добычей, как шакал по следуИзраненного в смертной схватке льва.

Подобные выражения неблагодарности, тиражируемые миллионами экземпляров и провоцировавшие враждебные чувства к союзнику, разумеется, весьма скрупулезно регистрировались посольством США, прежде всего теми его сотрудниками, которые воспринимали союз с СССР в качестве «странного альянса» (так называлась вышедшая после войны книга американского военного атташе в Москве Джона Дина{616}).

Справедливости ради надо сказать, что подобные настроения — правда, в значительно более спокойных тонах — были отражены и в публикациях британских газет, утверждавших, что США заинтересованы в том, чтобы Англия была обескровлена, а Америка в последнюю секунду выступила в качестве спасителя{617}.

Мнение Буллита и донесения из Москвы какое-то влияние на Рузвельта оказывали, но он продолжал возлагать чрезмерно большие надежды на добрую волю советского лидера. Жесткие суждения Буллита Рузвельту явно не понравились, и в последующие годы он игнорировал старого дипломата. Халл попытался привлечь того к работе, назначив, например, чрезвычайным послом по делам Африки и Среднего Востока, но на его меморандуме Рузвельт написал издевательскую резолюцию: «Почему не послом в Саудовскую Аравию?»{618} Такой пост фактически означал бы полное отстранение Буллита от реальных политических дел.