Юрий Стрехнин - Избранное в двух томах. Том II

— А приказы, как известно, не обсуждаются. — И добавляет: — Что же касается опыта — так набрался ведь еще под Тросной. Действуй!

Так началась моя служба в новой должности, которую мне суждено было исполнять до самого конца войны.

Мы ждали, что наутро — это будет утро пятого ноября — мы войдем в число частей, предназначенных выбивать немцев из Киева.

На рассвете я вышел из землянки, увидел, что с одной стороны меж соснами на всю высоту, от крон до земли, просвечивает светло-пепельное небо. «Внизу Днепр!» — догадался я. Было известно, что мы остановимся близ берега, но ночью его нельзя было разглядеть.

Пошел туда, где между соснами светлело небо. Вот я уже на опушке. А за нею — береговая круча, темная, подернутая белесым туманом вода внизу, Днепр! Когда воевали в орловской степи, разве думали, что так быстро дойдем до Днепра?

Я остановился у самого края кручи, глянул вдаль, за реку. Противоположный берег скрыт туманом. Но выше тумана вдалеке просматривается неровная узкая синевато-серая полоса, в верхнем краю которой угадываются крыши зданий, под нею тянется лента черного дыма, — наверное, какой-то пожар, а под этим дымом торчит тонкая темная черточка. Да это же колокольня Киево-Печорской лавры! Киев! Я вижу Киев!

Но идти в бой за Киев нам не пришлось: стало известно, что он уже в наших руках. Мы получили другой маршрут — не заходя в Киев, двигаться на запад, к Житомиру. Снова леса, необъятные сосновые леса… С ходу вступили в бой: немцы начали наступление, стараясь вернуть Киев себе. Лесной бой самый трудный, когда противник обнаруживается лишь тогда, когда с ним сходишься вплотную.

В этом бою враг атаковал нас превосходящими силами. Мы удержались на своих рубежах. Но где-то на флангах немцам удалось прорваться. Мы — вся дивизия оказались в окружении. В окружении — наступая. Было неясно, придет ли нам выручка и когда. Поступил приказ готовиться к прорыву. Но при прорыве может случиться всякое. Поэтому приказано было сжечь документацию штаба, карты, кроме тех, что на руках, списки. А затем выяснилось, что наши разведчики в кольце окружения нашли какую-то лазейку. И было принято решение — попытаться выскользнуть из кольца через эту лазейку. Мы начали выходить скрытно, соблюдая полнейшую тишину, цепочкой, в затылок друг другу.

Помнится, шагая вдоль цепочки, в голову ее, я вдруг обратил внимание на одного из бойцов: чем-то его фигура показалась мне необычной. Боец как боец, в шинели и в шапке, с винтовкой на ремне, но что-то даже в походке его не мужское. Присмотрелся внимательнее, глянул в его лицо — да ведь это девушка! Нетрудно было догадаться: та, из куркинских! Вот отважная курянка! Все-таки сумела спрятаться — вернее, сумел ее спрятать милый, и бойцы об этом знали, да не выдали. И вот воюет она вместе со своим любимым. Не он ли вот этот, идущий в цепочке впереди нее высокий лейтенант?

Я прошел мимо, сделав вид, что ничего не заметил.

Мы вышли из окружения и продолжили наш путь на запад, путь, начатый от Курска. В начале декабря, когда еще не выпал снег, под Житомиром, близ Новоград-Волынского, выдерживали удар танковых дивизий Роммеля, переброшенных из Африки, — на нас шли танки песчаного цвета, цвета пустыни — немцы не успели их перекрасить. Мы выдержали этот удар, нанося который Гитлер надеялся взять реванш и за Курскую дугу и за Киев. Новый, сорок четвертый год мы встречали в наступлении, на марше. Чуть позже, тоже в походе, узнали о разгроме немцев под Ленинградом — о полной ликвидации его блокады. Как я ликовал тогда!

Как начали от Курска, так и шли все дальше на запад. В феврале приняли участие в окружении и разгроме врага в Корсунь-Шевченковском котле. В весеннюю распутицу наступали по Украине, продвигаясь к Днестру, — Христиновка, Тульчин, Могилев-Подольский. Прошли Молдавию и в числе первых пересекли границу, форсировав Прут. А дальше мой полк наступал без меня; я получил осколок в ногу и был эвакуирован в госпиталь. Пока я там лечился, наша дивизия дралась под Яссами, брала Рымник — тот самый, суворовский, шла через Румынию дальше на запад. Догнал я своих только в августе на подходе к венгерской границе. Наш путь был извилист. С боями пройдя Венгрию и повоевав в Чехословакии, мы снова вернулись на венгерскую землю. В марте сорок пятого в степи близ озера Балатон нам пришлось в еще более полной мере чем на Курской дуге испить чашу испытаний: мы выдержали яростный натиск эсэсовских танковых дивизий, измотали врага в его атаках, опрокинули его и снова пошли вперед. В предгорьях Альп, в австрийском городе Граце, уже вплотную сойдясь с нашими тогдашними союзниками, мы встретили День Победы. Путь на запад, начатый на Курской дуге, был завершен.

После того, как наступил мир, наша дивизия вернулась на родную землю. Как-то вскоре после этого, смотря по карте, сколько же прошли мы дорогой большого наступления, которое началось для нас на Курской дуге, под Тросной, я подсчитал: со всеми поворотами и отклонениями наш путь составил свыше трех тысяч километров — дороги войны извилисты.

Но даже если по прямой, то получится около тысячи восьмисот километров — от орловской степи до альпийских предгорий.

ЧЕРЕЗ СОРОК ЛЕТ

Всем нам, уцелевшим на войне, а особенно тем, кому суждено дожить до сорокалетия Победы, судьба сделала весьма щедрый подарок — жизнь. Каждый из нас мог остаться где-нибудь на поле боя, где лежат многие наши однополчане. Мы живем, храня святую память о них, не дошедших с нами до рубежа Победы, память о трудном пути, пройденном нами к этому великому рубежу.

Сражение на Курской дуге особенно памятно нам. Ведь незадолго до него был Сталинград, и сталинградская победа сияла настолько величественно, что никто из нас даже и предположить не мог, что в какой-либо другой битве она может быть превзойдена хоть в каком-то отношении.

Но время все проясняет и всему определяет меру. Чтобы точно определить высоту, необходимо отойти на расстояние. Теперь это расстояние пройдено: оно равно четырем десятилетиям. Тщетными оказались попытки некоторых западных историков умалить значение наших побед, и в частности победы на Курской дуге, представить эту победу как малозначительный эпизод второй мировой войны, а то и вовсе замолчать. Думается, что рассуждениям о том, каково же значение этой битвы для исхода всей второй мировой войны, теперь уже подведен итог. Он определен как мнение партии, высказанное в «Правде» словами о том, что этой битве нет равных в истории. Мы, ее участники, гордимся этой высокой и справедливой оценкой: ведь это оценка усилий и наших.