Юрий Герт - Семейный архив

Что же до Феликса, то я не знаю человека, который мог бы сравниться с ним по душевности, доброте, миролюбию... Он таким был в годы нашего студенчества, таким остался навсегда. Правда, мне запомнился вечер, даже ночь, когда мы с ним бродили вдоль пересекавшей город реки Вологды, растерянные, сумрачные: в газетах было помещено сообщение об аресте врачей, «убийц в белых халатах». Что делать, как быть — нам?.. Поскольку мы тоже — евреи?.. Стоял январский мороз, набережная была безлюдной, казалось, мы затеряны в огромном, пустынном, мертвом мире. Может быть именно в ту ночь мы оба ощутили свою отнюдь не умозрительную связь с еврейским — нашим — народом...

Мы провели несколько дней у Нины и Феликса. И было что-то близкое, родное — в их семье, в атмосфере учительской интеллигентности, что-то от Чехова, от литературы 19-го века...

К Маронам как-то вечером зашли их друзья — Арон и Рая Вейцманы, учителя, преподающие в одной из местных школ. Я прочитал «Балладу о сортирах». На другой день Нина сказала:

— Спасибо за рассказы, во-первых — они хороши, во-вторых — они твои... Нет, это во-первых... Когда ты читал, ты был прежним... Даже не было заметно, что ты седой... Помолодел, глаза у тебя зажглись... А теперь ты снова сделался старым, как и все мы...

Говоря это, Нина печально улыбалась. В ее голосе, во всем ее облике было много теплоты, даже нежности, так — незримо — веет от горячей печки теплом, особенно когда к ней приникаешь с мороза — промерзшими руками, щекой...

И Аню, и меня совершенно очаровала их внучка Анечка — тоненькая, с развитой грудью, узкими, плотно сжатыми губами, с пронзительным взглядом голубых, строгих глаз. У нее выпуклый лоб, широкие светлые брови, суровая скупая улыбка... У Анечки был в России муж, отличный слесарь. Когда они оба пришли в ОВИР, чтобы сдать паспорт и получить новый, он опустил руку в карман за паспортом, но так его и не вынул...

Анечке 22, она учится в сельскохозяйственном колледже, много занимается, лекции читают на иврите. Несколько месяцев она проработала в кибуце. «Пошлют на поле — полоть... Потом все перекапывают... Спрашивается, зачем пололи?..» Такой работы — впустую — много. Кибуц держит отели, мотели, обслуживает туристов, а на полях работают арабы... У нее отношение к кибуцу презрительное, как к очередному обману. В ней сильна разочарованность в той жизни, которой она живет, но характер у нее сильный, независимый. Ее уважают в учебной группе, часто звонят, советуются... Поговорить с нею обстоятельно нам не удалось. Замкнута. Но за столом слушала наши рассказы с любопытством, ловила каждое слово.

Ее удивляет и оскорбляет всякая ложь. Например, она ездила в Финляндию и Данию в составе школьной экскурсии, формировавшейся в Москве. После того, что они видели, все ребята решили жить только на Западе. Но вот что противно: школьники-экскурсанты считались русскими, а встречали в Москве их родители-евреи... К тому же родители — все, как один — были дипломатами...

Прощаясь, Анечка слегка разморозилась, даже потянулась поцеловаться... 

Аня — моя... Анечка — внучка Феликса и Нины... Анечка — жена Юры Сахарова, гришиного сына... К сожалению, нам не удалось побывать у них дома, ребятишки, Тимоша и Даня, валялись в гриппе, но Юра и Анечка приходили к Маронам, а напоследок мы даже сфотографировались с Анечкой — она преподнесла нам билеты для поездки на Мертвое море и в Масаду, пришла проводить, помахала рукой вслед экскурсионному автобусу...

«Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка...» Меня давно занимало — почему в этой исконно-посконной, исполненной щемящей грусти и бесшабашного веселья еврейской песенке присутствует русская балалайка?.. Я так и не нашел ответа. Зато здесь, в Израиле, в Беер-Шеве встретился с балалайкой, и не просто музыкальным инструментом, а — судьбой...

Анечка кончала музыкальное училище по классу балалайки, а для Юры идеалом женственности были голубые глаза, косы до талии и — балалайка... Они познакомились в Рязани, где Юра проходил врачебную практику, и вскоре она стала его женой...

Анечка пришла к Феликсу, как я и просил, с балалайкой. Не то чтобы красивая, но — артистичная: волосы распущены, отброшены на спину, глаза светло-голубые, всего выразительней — плечи, которыми она поводит, расправляя во время игры, как перед взлетом... И — широкий, отрывистый взмах руки, похожей под расписным, цыганистым платком на крыло... И такая же — до пола — юбка...

Когда уезжали, таможня не хотела выпускать балалайку: художественная ценность... (Действительно, балалайка у нее не стандартная, особенная — она вместе с бабушкой, у которой воспитывалась, ездила в село, к мастеру-балалаечнику, он мастерил привезенную Анечкой в Израиль балалайку целый месяц). Пришлось заплатить — чтоб выпустили... А дальше случилось так, что багаж, отосланный из Астрахани, не пришел, потерялся, на руках остались только — Тимоша, Дима и балалайка...

Вначале жили в Наарии. Была долгая, унизительная процедура с гиюром. Хотелось доказать проводившим экзамены раввинам: я и сама, без вашего гиюра, кое-чего стою... Взяла балалайку, подъехала к отелю, стала играть — не балалаечное, а классику, в переложении для балалайки... Собрался народ, за час-полтора у меня скопилось почти 75 шекелей. Я и потом приезжала к отелю, играла — не столько ради заработка, сколько для себя, чтобы почувствовать себя человеком...

— А теперь?

— Теперь работаю на большом заводе, две тысячи рабочих, сплошь женщины, производим электронное оборудование. Все в белых халатах. В месяц получаю 2400 шекелей. Сижу одна в комнате, в должности оператора, наблюдаю за приборами, которые управляют производственным процессом. В пять утра встаю, за нами приходит автобус. В три часа я уже дома. Раз в год — отпуск. Поездки коллективом на Эйлат. На заводе ценят добросовестных...

— А балалайка?

— На весь Израиль нас пятеро — балалаечников, я одна женщина... Как-то раз меня пригласили в ансамбль, играли в ресторане, но заплатили мало, я сказала: «Моя цена — в два раза больше...» И от дальнейших выступлений отказалась... 

Мертвое море... «Лунный пейзаж» по пути к нему, так многократно называли песчанно-холмистую местность наши экскурсоводы... Соляной столп, в который превратилась оглянувшаяся назад жена Лота... Кибуц, в котором торговали упакованной в пакетики целебной грязью, фирменным мылом, разными лосьонами, притираниями, все это за немалую цену... Для меня же главной целью поездки была Масада, о которой я столько читал. В Беер-Шеве, проходя с Феликсом по улице, я увидел на прилавке «Иудейскую войну» Иосифа Флавия, купил ее и прихватил с собой. Прихватил, чтобы полистать главы, посвященные Масаде, около или в самой крепости, вернее — среди остатков ее, среди развалин, которым более двух тысяч лет — построил Масаду (на иврите слово это обозначает «крепость») брат Иуды Маккавея первосвященник Ионатан...