Карл Густав Маннергейм - Мемуары

Когда он прибыл, Кейтель и Йодль были в Берлине, откуда они вернулись на следующий день. Только около 15.00 генерал-фельдмаршал был готов приветствовать генерала Хейнрихса на обеде, после которого он в присутствии группы своих офицеров выразил недовольство политикой Финляндии, и особенно тем, что в Москву были посланы полномочные лица. Нашу прессу он также подверг суровой критике за якобы сомнительную позицию. Тон выступления Кейтеля был таким, что генерал Хейнрихс встал и предложил продолжить беседу с глазу на глаз.

— Надеюсь, вы не будете возражать против присутствия Йодля? — сказал Кейтель. — Мы считаем, что он должен представить маршалу обзор сложившейся ситуации, если вас лично это не интересует.

Все трое после этого отправились в вагон, где были расставлены столы с огромными картами, и там Йодль по-деловому и ясно доложил военную обстановку. Однако генерал Хейнрихс обратил внимание на то, что как Кейтель, так и Йодль сделали всё возможное, разъясняя, что ожидаемая высадка союзнических войск предоставила бы немцам благоприятный случай для решающего сражения с западными державами. Когда Хейнрихс высказал свою озабоченность по поводу прорыва ленинградской блокады и постепенного отступления немцев все дальше на запад, Кейтель и Йодль попытались всячески оправдать эти неудачи. Никакого дельного обоснования, которое могло бы изменить наше мнение о сложившейся обстановке, генерал Хейнрихс в их заявлениях не усмотрел. Заключительным аккордом высказываний было то, что только победа Германии может спасти Финляндию от власти большевиков. И начальник генштаба, и я понимали, что мотивом приглашения в Берхтесгаден было, прежде всего, желание военного руководства Германии выразить недовольство политикой нашей страны, направленной на заключение мира.

В Финляндии настроение было подавленным. Стремления заключить мир не принесли успеха, и отношения с Германией ухудшались на глазах. В начале июня немцы прекратили поставки зерна в Финляндию, в связи с чем ситуация с питанием, в ожидании нового урожая, стала ещё более острой. Чем больше ослаблялась мощь Германии, тем яснее в Финляндии понимали, что страна остаётся в одиночестве и единственной опорой являются для неё свои собственные резервы.

Я надеялся, что день моего рождения, 4 июня, пройдёт незаметно, но этого не случилось. В Ставку прибыли гости с поздравлениями, и даже президент приехал поздравить меня. Он приехал со мной в Энсо, где я принял парад бронетанковой дивизии, получившей новое вооружение. После обеда, во время которого президент Рюти, выступая, подчеркнул серьёзность положения, у меня появилась возможность побеседовать со многими фронтовыми командирами, которые все ещё продолжали верить в успешное завершение войны, хотя прежний оптимизм несколько спал. Таково было полученное мной общее впечатление, однако само по себе ясно, что многих командиров внутри грызло сомнение и плохие предчувствия, хотя они и не хотели говорить о них прямо в присутствии президента и главнокомандующего.

Начиная с ранней весны, возросла разведывательная деятельность противника, усилились артиллерийские обстрелы наших позиций на Карельском перешейке. В мае разведдонесения сообщали об изменениях в составе войск противника, о появлении новых пехотных дивизий, а также артиллерийских и бронетанковых частей. Установлено было и появление нового, до сих пор неизвестного для нас штаба корпуса. Эти данные, однако, не полностью совпадали со сведениями, полученными от немцев, в которых утверждалось, что часть этих войск находится в Прибалтике.

Состав русских войск на Карельском перешейке менялся каждую весну. Русские имели обыкновение в это красивое время года отводить войска на отдых и пополнение в большие лагеря, расположенные севернее Ленинграда. Может быть, и сейчас шли такие переброски, поскольку все ожидали решительных операций против немцев в прибалтийских странах. Оперативные органы Ставки были также склонны к принятию такой точки зрения, подобного мнения придерживались и некоторые из офицеров высшего командного звена на перешейке. Недооценки угрожающей опасности наступления с этого направления содействовало частично и то, что на укреплённых позициях, выстроенных в течение трёх лет, мы сможем отразить попытку возможного наступления.

После прорыва блокады Ленинграда я почувствовал беспокойство по поводу того, что основная часть наших сил дислоцировалась в Восточной Карелии. Даже после того как оттуда была переброшена группа частей на Карельский перешеек, в Восточной Карелии насчитывалось в целом девять дивизий и три бригады, тогда как на Карельском перешейке было шесть дивизий и две бригады, включая и бронетанковую дивизию. Однако ослабить войска в Восточной Карелии означало отказаться от всей этой территории, стратегическое значение которой было очень велико и передача которой была одним из наших козырей при заключении мира. В основе этих расчётов лежала понятная сама по себе надежда, что инженерные укрепления на Перешейке окажутся достаточно сильным подкреплением небольшой численности войск, находящихся там.

На первой линии обороны Карельского перешейка в то время стояло три дивизии: 10, 2 и 15-я и одна бригада, распределённая между 4-м и 3-м армейскими корпусами. Кроме того, на линии Ваммелсуу-Тайпале находились 3 и 18-я дивизий и кавалерийская бригада, которые вели там работы по инженерному укреплению, а также на линии Выборг-Купарсаари-Тайпале-бронетанковая дивизия. Все они находились в распоряжении главнокомандующего. На конечной стадии Зимней войны численность войск на перешейке равнялась семи дивизиям и двум бригадам. Поскольку в каждой дивизии того времени было 11–12 батальонов, а теперь только 7, численность пехоты составляла лишь половину численности 1940 года. Разницу выравнивало лишь то, что подразделения были достаточно полно укомплектованы и лучше вооружены и что артиллерия была значительно сильнее прежней. Кроме того, сейчас мы располагали двумя линиями обороны, каждая из которых была почти наполовину короче главной линии обороны, которая была у нас во время Зимней войны.

На рассвете 4 июня 1944 года на пятнадцатикилометровом прибрежном участке разразилась настоящая буря. После воздушных бомбардировок, длившихся целый час, в которых участвовали сотни самолётов, началась такая сильная артиллерийская подготовка, какой мы не видели ни в одной из наших войн. Насколько она была мощна, можно представить, если учесть, что гром был слышен в Ставке, и даже в Хельсинки, или на расстоянии 220–270 километров. Несмотря на то, что оборонительные позиции по большей части были разрушены, атаки всё же отбили на всей линии. В тот же вечер, возобновив наступательные действия, противник при поддержке танков захватил несколько выдвинутых вперёд опорных пунктов и удержал их. Ночь помешала добиться окончательного решения.