Константин Симонов - Так называемая личная жизнь

- Вы тут лежите, товарищ майор, - шепотом в ухо Лопатина сказал Чижов, - а я кругом обползу, нет ли кого. Место хорошее не для одних нас. Автомат мой пока возьмите, а пистолет дайте, я с ним сползаю.

Лопатин взял автомат, а Чижов, сунув за пазуху пистолет - бесшумно пополз между могилами. Молоденький, маленький казавшийся тихим, на самом деле он, наверное, был повелительным человеком.

- Нет никого, одни мы с вами, - сказал он, вернувшись. - На целую версту одни. Как теперь решаете? Здесь ждать будем? Укрытие хорошее.

- Хорошее, - сказал Лопатин, без колебаний присоединяли к уже принятому Чижовым решению.

- Кушать не захотели?

- Нет.

- И я нет.

- Интересно бы знать, где сейчас наши.

- Кабы знать, - сказал Чижов. - Можно бы рискнуть пойти. Слыхали, как наша артиллерия била? И танки тоже.

- Слыхал. Где-то в стороне, левей нас, но далеко, по-моему.

- Не так далеко. Считайте, ветер не оттуда, а туда, потому на слух и кажется, что далеко. И не только левей бьет, а уже и сзади нас, строго на запад. От того и немцы сияли засаду. Сделали свое дело и смотались, - с горькой простотой сказа Чижов.

- Хорошо, что мы встретились, одному страшней, - сказал Лопатин.

- Конечно, - согласился Чижов. - Это только говорится, что и один в поле воин, а одному на войне - как? Я думал, вы услышали, как я сказал, чтоб лежали, пока не вернусь.

- А чего вы задержались?

- Хотел посмотреть, может, кто еще живой в том, в другом, кювете лежит. И туда и сюда прополз, на поле даже выполз - никого! Бывает же, что и танк сгорит, а все выскочить успеют, а бывает, что даже и не сгорел, а внутри все мертвые. На Курской дуге мы уже из боя обратно выходили - смотрим, почти на исходной с нашей же роты танк в кювет завалился и стоит, верхний люк открытый - и никого нет. Мы даже остановились, думаем, что такое - что же они, в бой не пошли? Заглянули - а там все убитые. Два снаряда сразу попало. Один в лобовую броню - водителя убил, а другая болванка в башню - броню пробила и внутри, как волчок, всех поубивала.

- А кто же верхний люк открыл?

- А кто его знает? У человека перед смертью такая сила бывает толкнул, открыл, а потом упал внутрь и помер. Я один раз сам без сознания задним ходом машину выводил. Мне потом командир машины рассказывал: кричит мне: "Мишка, куда ж ты, сейчас под откос пойдем!" - а я без сознания. По-всякому людей бьет. У меня первого командира внутри башни убило, куском своей же брони. У танкистов одна машина на всех, все одинаковые, только смерть разная. Думал, в том кювете все же кого-нибудь живого найду. Не терплю, когда своих бросают. Уже после Курской дуги наступали, у нас машина сгорела, а мы сами живые вышли, но за кем к ночи поле боя осталось - не разберешь; всего там набито - и нашего, и ихнего. А утром дождь прошел, глядим - все же поле боя за нами; потихоньку идет вперед через него наша пехота. И мы за ней - поглядеть, как чего вчера было. В горячке не поймешь, а потом интересно. И вдруг слышим - кто-то стонет. Под копешкой механик-водитель лежит, ему немецкий танк гусеницей ногу осушил, раздавил до колена. Из своего подбитого танка вылез, а под немецкий попал - так он нам рассказал. На поле боя всегда что-нибудь валяется: одеяло валялось, мы его в одеяло завернули, он ослабший и дрожит. Выносим его - и вдруг он как закричит: увидел - два танкиста идут. "Я, - кричит им, - просил вас не бросать меня! А вы меня бросили! Сволочи вы!" А они не признаются, что он ихний. Испугались, что мы их постреляет, и говорят: "Он обознался, он не наш". - "Как так - не ваш?" Когда вернулись, доложили про них замполиту бригады. Не знаю, что с ними сделали, может быть, и ничего. Потому что сразу опять в бой пошли. А по делу - надо было нам тогда их на месте пострелять, заслужили! А под Севском меня самого пехота гасила, по земле катала, шинелями накрывала. Мы как факелы из танка выскочили. Ожоги были сильные, но живые остались. Значит, спасибо пехоте!

- А с вашим командиром танка вы давно вместе?

- С Вахтеровым? Давно, с Витебска. А знакомы еще раньше - в Нижнем Тагиле весной машины получали и эшелоном ехали. А потому уже перед боями ему младшего лейтенанта дали - и командиром танка ко мне. Он и стрелял хорошо, и как командир был грамотный, с десятилеткой. Прямо с нее - на войну. Комбриг, когда с нами ходил в танке, ему говорил: "Ты, Вахтеров, далеко пойдешь, войну комбатом кончишь". А он смеялся. У него только усы, как у Чапая, а так ему двадцати одного еще не исполнилось. Двадцать было, - сказал Чижов и вдруг всхлипнул.

- Не обижайтесь, что спросил.

- А чего? - снова всхлипнул Чижов. - Молчать еще хуже. Чего теперь делать, если не говорить. Пока не рассветет, ничего не узнаем.

- А башнер с вами давно?

- Башнер со вчера. У нас до него башнер веселый был, Задорожный Семен Семенович, артист из филармонии. И песни пел, и фокусы делал - не картами, и с чем хочешь. Немолодой уже, лет под тридцать. И вот его судьба: вчера утром на ходу люк открыл, а не закрепил. Нагнулся папироску взять, а другая рука на башне. А я как раз в воронку уперся, и его крышкой люка - по руке. Бинтуем его, а он скрипит зубами и смеется, говорит: "Ничего, я сам виноват!" Сам или не сам, а забрали в санчасть. А вместо него нового - с кем теперь простились. Я когда внутрь заглянул, пощупал - его в куски порвало.

При этих словам Лопатин почувствовал, как лежавший рядом с ним Чижов содрогнулся, голос не дрогнул, а телом содрогнулся.

- Фамилия - Попов. Что первую неделю воюет - сказал про себя, а как звать - не успел. Узнали от него только, что жена у него Настенька. У нас остановка была до того, как вас взяли; стоим, а он про нее вспоминает: Настенька да Настенька! Все-таки человек предчувствует свою смерть.

- Почему предчувствует? - спросил Лопатин.

- А с чего б он взялся вспоминать, если б не предчувствовал ?

- А Вахтеров разве предчувствовал?

- Вахтеров никогда не предчувствовал. Он, напротив, Попову объяснял, видя, как тот предчувствует: "Мы-то воевали, говорит, - значит, и вы повоюете. Мы-то живы! Война-то, говорит, не без жертв, не кто-нибудь-то должен и нас остаться!" Так он его утешал. А вы тоже, как Вахтеров, на войне с сорок первого?

- С сорок первого.

- А я с сорок второго. Курсы трактористов уже в войну заканчивал, мне отсрочку дали, броню. А то всех позабирали в первые дни; на трактор сесть некому. У меня язва открылась, доктор на три дня из совхоза к матери в деревню отпустил. Шел-шел за семьдесят верст к матери, а там повестка ждет. И уже брат убит. Мне говорят: "Покажи в военкомате свою броню", - а мне неловко. Пока на механика-водителя учили, только в августе сорок второго под Сталинград попал. Называлась у нас - четвертая танковая армия, а какая она была танковая, одно название...