Василий Цветков - Генерал Алексеев

Генерал подчеркивал катастрофическое состояние финансов («армия доживает последние гроши») и полное отсутствие интереса к армии «московского центра» («никаких писем от «московских друзей» я не получал»). Роль общероссийского государственного центра, на который претендовали еще в конце 1917 г. столичные политики, оказалась для них несостоятельной, а Добрармия не была готова взять на себя эту военно-политическую миссию в одиночестве и без средств существования («при увеличивающейся численности людей и растущей дороговизне… средний месячный расход достигает 5 миллионов рублей»).

Генерал отмечал и «скрытые политические цели и намерения» немцев в отношении Дона, и столь же неопределенное отношение атамана Краснова к Добрармии. Примечательно, что в отличие от января—февраля 1918 г., времени, когда Алексеев убеждал всех в необходимости перехода с Дона на Кубань, в мае 1918 г. генерал писал о явной «беспомощности Кубани, невозможности и бесцельности повторения туда похода при данной обстановке, не рискуя погубить армию». Очевидно только, что «на Дону хозяином скоро будет немец, с которым, как с врагом России, Д. армия не имеет права и возможности вступить в переговоры, а тем более заключить какой-нибудь договор, условие».

Не разделяя оптимизма Милюкова в отношении московского антибольшевистского подполья, Алексеев скептически оценивал его потенциал как в отношении людских пополнений, так и в отношении финансовой поддержки («для московского центра денежные наши дела были надоедливым жужжанием мухи», «было время, когда московские военные деятели говорили, что каждого бойца нужно сохранять на месте “для московского действа”. У них гора до сих пор родила мышь, а мы обратились в доно-кубанские войска, ибо наши доблестные офицеры и юнкера в большом числе погибли»).

Алексеев писал, что «только крайность заставит меня распустить войска, ибо каждый в отдельности боец, не исключая и кубанцев, обречен на гибель». Но единственным выходом из создавшегося «тупика» должно было стать, но мнению генерала, резкое увеличение численности армии и се финансирования «за счет центра» (т.е. — Москвы). Это позволило бы перейти с Дона и Кубани на другие оперативные направления, «вырваться из кольца: немцы — Дон — большевизм». Правда, конкретных новых направлений Алексеев пока не указывал.

Второе письмо Милюкова, посланное 19 мая из Ростова-на-Дону, подтверждало опасения генерала, что «ни из Москвы, ни из Ростова никакой серьезной денежной помощи получить нельзя». При этом снова подчеркивалась важность сотрудничества с донским атаманом, признавалась необходимость перехода на финансирование армии из «реального бюджета Донского правительства» и, самое главное, вполне допускалось («для достижения общих ближайших целей») сотрудничество с немцами. Милюков развернуто аргументировал этот последний тезис, особенно подчеркивал готовность немцев к свержению большевистского правительства и к восстановлению на престоле монарха. «Общая цель нам и германцам — восстановить порядок. Как выясняется, способ восстановления порядка они видят в восстановлении государственного единства России, но ставят при этом условие — возвращение ее к конституционной монархии». Оба условия немцев Милюков считал вполне приемлемыми.

В отношении «обязательств перед союзниками» Милюков как опытный политик-тактик пытался убедить Алексеева в том, что «закон самосохранения для нас теперь — высший закон», и «никакие договоры не могут сохранить своей силы при таком изменении всей окружающей обстановки, при которой они были заключены».

Не разбирая подробно ошибочности представлений Милюкова о намерениях руководства Германии в отношении единства России и монархического правления, нужно лишь отмстить, что лидер кадетов предлагал Алексееву две принципиально недопустимых для генерала перспективы. Первая — подчинение армии донскому командованию и, следовательно, потеря самостоятельного значения «государственного фактора». Вторая, наиболее важная, — отказ от продолжения борьбы с немцами, ради неопределенной перспективы общей «борьбы с большевизмом» и «восстановления монархии». Вывод Милюкова в отношении «конкретной цели для Добровольческой армии» был таков: «Надо спешно освободить Москву, раньше, чем придут туда германцы, по возможности — собственными силами, без их прямой помощи… через Воронеж».

В третьем письме, написанном в Новочеркасске 21 мая, Милюков рассказывал о своей встрече с донским атаманом, который вполне лояльно отзывался о немцах, допускал возможность восстановления монархии с немецкой помощью. Снова и снова Милюков напоминал Алексееву назревшую необходимость «похода на Москву», чтобы опередить немецкое командование: «Необходимо сохранить хотя бы фикцию, что Москва взята русскими».

На пространные письма Милюкова Алексеев ответил коротким письмом от 25 мая 1918 г. Перечислив результаты переговоров с атаманом в Манычской, Алексеев подчеркнул недопустимость каких бы то ни было переговоров с немцами и исключил любую возможность компромиссов, тактических уступок врагам России, даже путем осуществления желанных для добровольцев политических лозунгов. «Общее направление мысли и желаний в армии — монархическое». Казалось бы, можно «этот лозунг объявить во всеобщее сведение». Но «сломить психологическое настроение и доказать массе необходимость соглашения с немцами невозможно… Против Ваших выводов логически возразить трудно, но заставить присоединиться к ним наш офицерский состав едва ли возможно без решительных потрясений самого существования армии».

В силу «немецкого кулака» Михаил Васильевич не верил, а скоропалительный «поход на Москву» считал для армии «непосильным». Более того, полагал, что «в Москве, правдами или неправдами, советская власть привлекает на службу и наших генералов, и офицеров (военспецов. — В.Ц.), которые идут в надежде, что большевизм изживает себя и каким-то чудом переходит в монархию, но помимо немца». Быстротекущим тактическим расчетам Милюкова Алексеев противопоставлял «спокойную подготовку» армии, «дальнейшее выяснение обстановки в Москве, разъяснение позиции наших союзников». И пусть со стороны это выглядело «донкихотством», но на путь «национального предательства» ради туманной «политической выгоды» Алексеев идти не собирался.

Продолжая выражать убежденность в вопросе о взаимодействии с немцами, Милюков в четвертом письме (отправлено уже из Киева, 7 июня 1918 г.) пытался, как он считал, доказать «неуступчивому генералу» правильность «перемены тактики Добровольческой армии». В «германской политике раздробления» России он видел лишь этап, связанный с обязательным последующим переходом к признанию единства России. В доказательство Милюков приводил отношение немцев к Украине, в которой, как он считал, политика «разделяй и властвуй» проводилась ими только ради «противодействия “великоукраинской” идее».