А. Махов - Микеланджело

Двадцать восьмого июня того же года он вновь пишет Кавальери: «Я уверен, что ничто не нарушит нашей дружбы, хотя говорю это слишком самонадеянно, ибо, конечно, Вас не стою». Ровно через месяц он признается в другом письме двадцатилетнему другу: «Забыть Ваше имя для меня так же невозможно, как забыть о хлебе насущном. Нет, я скорее забуду о хлебе насущном, который лишь поддерживает моё бренное тело, не доставляя никакой радости, чем Ваше имя, которое поддерживает и тело, и душу, наполняя их таким блаженством. Пока я думаю о Вас, то не чувствую ни страданий, ни страха смерти».

Во время этой бурной переписки не исключено, что именно Кавальери выслал ему ходившее в списках по Риму «Послание поэта Франческо Берни к фра Себастьяно дель Пьомбо». Как выше было сказано, будучи в Венеции, Микеланджело познакомился с поэтом-изгнанником, который произвёл на него сильное впечатление своей убеждённостью в правоту гуманистических идеалов и верностью республиканским принципам. Но он никак не мог предположить, что Берни столь лестно выскажется о нём и упомянет некоторые его творения, в которых чувствуется, как он отмечал, дух самого Платона. Приятно было услышать о себе такое мнение из уст замечательного поэта, который оказался на удивление близок ему по духу и по республиканским убеждениям. Приведём отрывок из этого послания, которое получило широкую известность в литературных кругах и художественных салонах, хоть и наделало немало шума в кругу собратьев по перу, о которых Берни высказался не очень лестно:64

Я говорю вам: вот он, чародей —Наш Микеланджело Буонарроти.Моим речам не свойственен елей.

Подобного творца вы не найдёте,А похвала такому не вредна —Он равнодушен к ней в своём полёте.

В его идеях смелость, новизна,Берётся ль он за фреску иль скульптуру —Астрея65 приняла бы их сполна.

Задумав в камне изваять фигуру,Ей придаёт неповторимый вид —Нам не постигнуть гения натуру.

И никогда себя он не щадит,Чтоб передать всю красоту движенья.Какая сила страсти в нём кипит!

Не мне судить великие творенья.Наш мир не видывал таких чудес:В них самого Платона озаренье.

Вот новый Аполлон и Апеллес!Так не журчите, родники с ручьями!Умолкните, фиалки, стихни, лес!

Он говорит делами, вы — словами.Вас, щелкопёры, чей так сладок стих,Как солнце, затмевает он лучами.

Под щелкопёрами здесь подразумеваются эпигоны Петрарки с их стереотипными ручейками, фиалками и пр.

Польщённый высказанным о себе мнением, Микеланджело решил ответить поэту в той же поэтической форме — терцинами, сочинёнными якобы монахом дель Пьомбо. По цензурным соображениям пришлось прибегнуть к иносказаниям, не называя имён ни вымышленного автора, ни других лиц. Как и в сонете по поводу завершения работ в Сикстине, в написанном им капитуле немало горечи, самоиронии, трезвой и даже чрезмерно строгой оценки своих деяний. Но главное в нём — это твёрдая гражданская позиция и готовность, несмотря ни на что, отстаивать свои взгляды до конца. Как ни пытался Микеланджело скрыть своё авторство, в Венеции, куда дошло послание, быстро разобрались что к чему.

Намедни мне доставлено посланье.Трёх кардиналов тотчас я сыскалИ выполнил все ваши предписанья.

Письмо в стихах вначале показалСтаршому Медику, и злой наш гений66От смеха чуть очки не поломал.

Меньшого67 навестил без приглашений.Святоша вам благоволит душой,Хотя горазд до всяких ухищрений.

Пока я не нашёл в толпе мирскойСекретаря,68 что при дворе всем служит, —Потешился б он вволю над собой.

Который год по вам тюрьма здесь тужит,И многие бы предали Христа,Лишь бы петлю на вас стянуть потуже.69

Гневят их эпиграммы неспроста.Мерзавцы палача страшатся вдвое,Дрожат поджилки — совесть нечиста.

Ваш римский друг70 вконец лишён покоя.Он словно мясо жёсткое с душком,Рискует угодить попам в жаркое.

А наш Буонарроти с огоньком.Он потрясён был добрыми словами —Ваш отзыв оглушил его как гром.

Сказал, что повозился бы с камнямиВо имя вашей славы на века.Но где резцу тягаться со стихами,

Чья рифма столь изящна и крепка!Они годам и тлену неподвластны —В них правдой дышит каждая строка.

Признательность вам выражая страстно,Он молвил: «Как ни лестно от похвал,Мои деянья с ними не согласны:

Я не достиг того, чего желал.Но Берни смог раскрыть мою натуруИ верную идею подсказал.

Все прочие смешны и хвалят сдуру —Искусству суесловие во вред.Скорей умру, а жизнь вдохну в скульптуру!

Великих дел ждёт от меня поэт.Пусть знает, что я вызов принимаюИ высоко ценю его совет».

Так он сказал. На сём я умолкаю,Да и в поэзии не преуспел,А потому ход мыслей закругляю.

Поставил точку я и покраснел.Пред кем же рифмоплётством занимаюсь?Кому стихами докучать посмел?

Ответ готов, и я отнюдь не каюсь.Достанется хула мне — поделом.Но я на вашу милость полагаюсь

И, как всегда, готов служить во всёмВам, мастеру большого дарованья,Пусть даже поплатившись клобуком.

Лишь угодить — иного нет желанья,И я в лепёшку расшибусь для вас,Хотя достоин в рясе осмеянья.

С почтеньем. Выполню любой приказ (85).

Мстительному герцогу Алессандро повсюду мерещились враги, и он страшился даже собственной тени, как об этом сказано в приведённом выше мадригале Микеланджело. Заподозрив в связях с заговорщиками Баччо Валори, он приказал казнить бывшего верного пса, утратившего доверие. Обещанная ему скульптура «Давид-Аполлон» так и осталась в мастерской. Незадолго до расправы над Валори в страшных муках от французской болезни, как тогда называли сифилис, испустил дух предатель Малатеста Бальони, представитель клана перуджинских тиранов.