Николай Калинин - Это в сердце моем навсегда

Прозанимались мы всего три зимы. На большее у родителей не хватило сил.

Снова пришлось наниматься на работу.

В Рыбинске на мельнице Тройских работал муж моей старшей сестры Сергей Попенышев. К нему-то я и направился. Но принимали на мельницу с тринадцати лет, а мне было всего двенадцать. Спасибо дьякону Скворцову: за небольшую мзду он приписал один год, и меня взяли подметальщиком. Мельница была трехэтажной. Я один мел все полы, протирал машины, бегал, куда кто пошлет. Работать приходилось не шесть и даже не восемь часов в день, а двенадцать и больше.

Жалованья получал три рубля в месяц, харчи - хозяйские. Кормили так: на завтрак - каша, на ужин - хлеб и кипяток. В обед на стол ставили кастрюлю с какой-нибудь похлебкой на десять человек. На второе немного солонины и опять кашу.

Голодными мы, конечно, не были, а на одежку денег не хватало. Приходилось подрабатывать.

Как исполнилось четырнадцать лет, я списался с дядей Павлом, работавшим в Петербурге официантом в ресторане. И вот в 1911 году оказался в столице. Дядя устроил меня кухонным рабочим. В мои обязанности входило колоть и носить дрова, чистить картошку, мыть котлы и посуду. Это занимало все мое время с утра до вечера. Иногда приходилось обслуживать извозчиков, приезжавших в ресторан выпить водки или согреться "парой чаю". От пьяных нередко получал затрещины, а то и кнута. Отсюда очень скоро ушел в чайную на Большой Охте, где питались в основном мастеровые. Там пристроился официантом. Но эта работа мне была не по душе. Хотелось поступить на Путиловский завод. Но осуществить это желание не удавалось. Пришлось пойти учеником в частную слесарную мастерскую на Забалканском проспекте. Попал к горькому пьянице Морозу. Научиться чему-либо у него было немыслимо. Поэтому я расстался с ним.

Выжидать, пока подвернется место на каком-нибудь промышленном предприятии, не позволяли средства. Снова довелось наниматься сначала швейцаром в гостиницу на Суворовском проспекте, потом официантом в ресторан на Визенбергекой улице.

В Петербурге в это время усилилась волна забастовок. Обстановка с каждым днем накалялась. Ресторан закрылся.

Отправился на заработки в Петергоф. Добыв денег, поехал на родину. Дома по-прежнему жилось тяжело, хозяйство небольшое, бедное. Мы с отцом ходили заготовлять дрова, платили по сорок копеек за сажень. Труд невероятно тяжелый. А силы чем подкрепляли? Черный хлеб, картошка да похлебка. Весной 1915 года я решил организовать артель кровельщиков. Но она просуществовала всего семнадцать дней: люди в. ней собрались случайные, нечестные. Получив расчет и не отдав причитавшейся мне доли, они сбежали, и я вынужден был пристать к грузчикам. Потом стал пожарником, молотобойцем...

В мае 1916 года меня призвали в армию.

Медицинская комиссия рекомендовала во флот. Но мне очень хотелось попасть в Петроград, в лейб-гвардии драгунский кавалерийский полк, где уже служил в чине вахмистра мой двоюродный брат Иван Калинин. Я любил коней, и, к великой радости, просьбу мою удовлетворили, зачислив в команду 9-го запасного кавалерийского полка.

В 1916-1917 годах в России особенно бурно росло революционное движение. Широкие народные массы были недовольны политикой царского правительства. Империалистическая война с Германией всем надоела. В письмах с фронта брат Дмитрий писал: "Дорогой браток, хорошо, что ты попал в конницу. Обучать вас будут долго. А там, глядишь, что-нибудь и изменится. На фронт не спеши, у нас здесь очень худо. Патронов нет, харчи - одни сухари да рыба полугнилая, и то не каждый день. Обмундирование износилось, а нового не выдают. Зимой холодище, а весной в окопах сидим в грязи по колено. Я целый месяц болел, простыл сильно. А чуть поправился - снова в окопы загнали".

В Петрограде у меня были знакомые среди рабочих Путиловского завода. Я часто встречался с ними. От них узнавал о настроениях трудового люда Питера, политическом положении в стране. Стал задумываться над несправедливостью жизни. Почему, например, мои родители и вообще все бедные крестьяне должны весь свой век гнуть спину на барина? Ради чего брат Дмитрий и ему подобные кормят вшей в окопах, идут под пули?

В начале 1917 года недовольство существующими порядками стало проявляться и в нашем полку. Голод, давно свирепствовавший в Петрограде, коснулся армии. Нам по нескольку дней подряд не выдавали хлеба. Кавалеристы сначала робко, потом все сильней начинали роптать, возмущаться. В казармах пошли разговоры о тяжелой доле солдат, рабочих и крестьян. В полку появились большевистские пропагандисты.

В феврале 1917 года, особенно во второй половине его, напряжение в Питере дошло до предела. От путиловцев я узнал, что рабочие этого завода-гиганта с 18 февраля начали забастовку. На улицах проводились митинги.

Ходили слухи, что правительство Николая II вооружает полицию пулеметами. Во дворах и подъездах главных улиц накапливаются жандармские и казачьи отряды, на крышах зданий сооружаются огневые точки. Все это еще больше накаляло атмосферу.

23 февраля, помню, это был четверг, тысячи рабочих и работниц заполнили главную магистраль Петрограда - Невский проспект. Шли с наспех написанными лозунгами и плакатами: "Долой войну!", "Долой царя и помещиков!", "Даешь хлеба!", "Даешь восьмичасовой рабочий день!". Город бурлил.

Конечно, в то время мне, рядовому солдату, трудно было разобраться в сложившейся обстановке, определить свое место в надвигающихся событиях. Классовое чутье нам, солдатам, подсказывало, что мы должны быть только на стороне рабочих и крестьян. Но многих из нас еще сковывала боязнь нарушить присягу.

Мой однополчанин Аксенов как-то спросил меня:

- Что ты будешь делать, Николай, если офицер прикажет открыть огонь по народу?

Вопрос этот для меня был настолько необычным и неожиданным, что я сразу даже опешил. Долго думал, пока наконец не ответил:

- В безоружных стрелять не пристало.

- Верно. Ведь народ - это же и мы с тобой... Аксенов оживился и стал объяснять, почему простой люд недоволен существовавшими порядками, что толкает его на борьбу с царизмом.

Активную революционную пропаганду развернули среди солдат Петроградского гарнизона большевики. Они распространяли прокламации, листовки, воззвания, проводили беседы. Под их влиянием наша команда твердо решила: в братьев рабочих не стрелять.

В ночь на 25 февраля нас вдруг подняли по тревоге, выстроили на плацу.

К нам подъехал корнет Аненков, поздоровался. Ему ответили всего несколько человек.

Аненков повторил приветствие. И опять отозвались не все. Здороваться в третий раз корнет не стал.

Нас повели к Дворцовой площади. Она уже была запружена войсками, в основном казаками, конной жандармерией и городовыми. Все чего-то напряженно ждали.