Георгий Гачев - Как я преподавал в Америке

Полез в словарь: найти слово для «укол» — и напал на «прик» (prick). Да ведь так, кажется, в сленге обозначают — половой член. Если так — то вот еще одно подтверждение ургийной мен- тальности американства: половой орган обозначают не по форме, а по делу, по операции трудовой, которую он производит.

По-латыни — «член» (membrum) = целого часть и орган, от идеи организма. То же по-французски— membreviril — от идеи единого целого, тотальности, унитарности. В России — непонятное слово «х…», адело означается — «кинуть палку». Палка- форма: как выглядит на глаз и как на ощупь — в пространстве.

Ну да: глянул в англо-русский словарь: тамprick (грубо) — «половой член».

Так что же мне тут дальше делать и ради чего жить-длиться? Совершенствовать мое непонимание? Совершенствовать преподавание непонимания? Выступать искусителем спокойных мозгов милых америкашек?.. Так хорошо они устроились в здешней земной жизни! Не нужно им подвигов и героизмов — русских, евразийских…

Когда смотрел вчера фильм про Вторую мировую войну, сидя в уютной аудитории Весленского университета, сказал потом Саше Блоху, кто тут математику преподает (сам из Харькова):

— Вот спасенное пространство — Америка! Оторвались от ужасных сюжетов народов и стран Евразии: войны, патриотиз- мы, подвиги, истребления, чума, холера…

— Что значит — Атлантика! — он дополнил. — Закрылись этим рвом, как в замке.

— Но закрылись и от сверхидей нравственных, экзистенциальных, что нам там слышны и ворочаются в душе. А тут какие-то веселые, легкие, бодренькие — «чиирфул»!

— Что ж, зато другие сюжеты — рабочие, научно-технические, получили в задачу и на открытие: человека заменить, члены его; чудо компьютера и проч.

А и верно: для этих проблем надо иметь успокоенную насчет итогового смысла жизни душу. Ибо если заболеть-взволновать- ся этим, ни шагу не ступишь, а будешь лежать на обломовском или раскольниковском диване, ибо все равно! — и не хрен суетиться, и все равно помрешь, и все равно ничего не поймешь… Интересно, как вчера студенты удивились: отчего купец в «Грозе» не дает денег изобретателю? Ведь изобрел бы что, усовершенствовал, доход принес!..

— Это вы, Америка — страна изобретателей, — объяснял я, — и машин (Эдисон, Форд…), и потребностей, даже лишних. Ибо потребность = нужда, несвобода, вяжет: человек вляпывается в нее и уже не может обходиться без… А в России изобретатель беспокоит традицию и сон, к чему страна склонна после каждого рывка исторического, молодого усилия. Обломовы мы… Даже нищие воры в «На дне» Горького толкуют: на хрена работать-то? А рассуждать — так сладко! Вон и сейчас в стране демократическое толковище — как в «На дне»: блестящие разговоры, а что до дела?., — метлу лишь передают из рук в руки: это ты подмети ночлежку, а не я!.. Мало кто у нас хочет и знает, как приняться за практическое дело. Ужли снова немец Штольц или уж американец Форд нужен?..

Советское = барское

Все думаю: что предложить хорошего из советчины — советского периода литературы: чтобы чуть представить смогли, как хорошо о себе могли тут думать люди и жить по идеалу?

«Как закалялась сталь» — советское Евангелие. Надо бы и какой производственный роман. «Танкер Дербент» Крымова, помню, хороший. «Люди из захолустья» Малышкина — Суконик подсказал. Но вряд ли есть переводы. Еще вспомнил — «Педагогическая поэма» Макаренко — вот дать бы! А вослед — «Один день Ивана Денисовича», тоже ведь производственный роман…

Как смахнуло водой целую эпоху — как Атлантиду, материк этот, в воды погрузило, и уже не ведом он: чем и как там могли жить люди, а кажется, что лишь — умирать и страдать…

И все более мне прорисовывается метафизическое тождество наше с барским Девятнадцатым веком — в смысле метафизической тоски и безнадеги бытия и ненужности пустых дел. Так что вор и люмпен савейский — тоже барин Обломов: «грязной тачкой рук не пачкай!» и не будь. «мужик»: это понятие ругательно и для большевиков (крестьянин = кулак, скупец), и для блатных, воров, с их широкой душой (за чужой счет): «пить — гулять — помирать!..»

А насчет екклесиастовой тоски — Лермонтова надо взять. Конечно, зачем я им все большие полотна даю читать: там «Грозу», Тургенева и прочего Толстого? Душу русскую надо даже не по Тютчеву, а по Лермонтову: «Дума», «Парус», «И скучно, и грустно», «Ангел» — русская Психея тут наисильно… «Дубовый листок», «Тучки».

А почему так на Руси? Дела-то все затевают и решают — мировые! Во Духе! Нет чтоб двигатель и клапан усовершенствовать или придумать подтяжку к штанам или маргарин, про какой скажешь: «Не могу поверить, что это не масло!» (такая надпись рекламная на упаковке маргарина. — 23.7.94) — как тут. Конечно, надо оглохнуть к мировым проблемам и мировой тоске и забыть о смерти и смысле жизни, чтоб увлечься изобретениями таких деталей. А отдых иметь — в глазении на телик, рекламу и рок-танец.

Да, теперь и понял: отчего все эти жестокости, ужасы и насилия в американском кино? Ведь это — заместо войн тут! Выпускать из человека гной жестокости, сей поддон в душе, помалу — как от оспы делают прививку: той же болезни малую дозу впрыснут — и организм обретает иммунитет, не заболеет уж.

Вполне медицински-гигиенично и прагматично устроились — так помалу утолять насилие, его жуткую потребность в людях, — и откупиться таким образом от Диавола — и малой, сравнительно, кровью. И так спустив из души свою поддонную бесовщину, человеку уже не надо лезть в социальную бесовщину, как на Руси, или становиться Раскольниковым.

Все работаю над этой формулой своей задачи: «Чтобы в итоге моего курса вы перестали что-нибудь понимать». Жизнь все равно заставит вас что-то частичное понимать и точно делать в каждой точке и всякий миг. Подобно так же и Сократ, первоучитель сего божественного непонимания-«незнания ученого» (термин Кузанского), ведь как точно и однозначно поступил, когда его приговорили к казни в родных Афинах: не бежал, а научил, как принимать смерть!..

Мой вурдалак

28. IX.91. Ну, смерть моя! Эпштейн снова — впился! Вчера часов в семь вечера звонок — и сладенький такой голосок:

— Георгий Дмитриевич? Это Миша Эпштейн…

Это Юз дал ему мой телефон: хочет, чтобы тот устроил мне приглашение в его университет — в Атланту, на Юге, с лекцией выступить.

И вот начал этот меня расспрашивать — обкладывать, как волка флажками-вопросами, разузнавать: печатаю ли я и что, и почему не идет? А «Русский Эрос»? А «Зимой с Декартом»?

— Да нет, — говорю. — Большие вещи сейчас не идут.

А когда узнал, что вышла «Русская Дума», — прямо как взвился в течке-охоте: