Алексей Свирский - История моей жизни

Встает и Филипп. Слышу, как он возится в столовой.

Сейчас он снимет ставень, и перед большим столом, что стоит на кухне, получится большое квадратное отверстие, и я увижу столовую. Это отверстие сделано для того, чтобы из кухни передавать курсантам пищу.

Подхожу к глиняному трехносому рукомойнику, висящему над большим медным тазом, мочу кончики пальцев, провожу ими по глазам, вытираюсь подолом рубахи — и я умыт. Одним приемом вскакиваю на стол и спрыгиваю через отверстие в столовую.

— Увидит Мэниха, как ты трейфными ногами по столу скачешь, будет тогда история! — добродушно замечает Филипп, не прекращая работы.

Люблю следить за Филиппом, когда он что-нибудь делает. А делает он все быстро, правильно, без перебоев и без суетливости.

Нравится мне, как он режет хлеб или моет посуду.

Хлеб он не режет, а шинкует с неимоверной быстротой, и при этом все ломтики получаются по весу и по размеру совершенно одинаковыми.

Но что особенно меня удивляет в Филиппе, это его невозмутимое спокойствие, — на его круглом рябом лице ни малейшего напряжения.

На дворе становится светлей. Скоро к утреннему чаю явятся курсанты. Возвращаюсь на кухню и, пока нет эконома, съедаю, с молчаливого согласия Оксаны теплую булочку, запивая сладким чаем.

Потом достаю азбуку, тетрадь, изгрызанный карандаш и деловито отправляюсь на гимнастический двор.

Я знаю, что сегодня уроки начнутся с арифметики, к спешить туда незачем: Ратнер все равно меня не оставит в классе, но зато я увижу товарищей до начала уроков.

После вчерашней моей драки с Либерманом я чувствую себя уверенней и убежден, что оскорбительную кличку «Так себе» я уже не услышу.

Несмотря на ранний час, я уже нахожу несколько приготовишек, а спустя немного двор уже звучит детскими голосами.

Приходит Либерман. Я стою в шинели, застегнутой на все пуговицы, и стараюсь придать лицу своему серьезное выражение.

Либерман с примирительной улыбкой приближается ко мне и протягивает руку.

С достоинством отвечаю на рукопожатие. Нас окружает мелюзга.

Завязывается дружеская беседа.

— Правда, что ты жил в Петербурге? — спрашивает меня Либерман.

— Правда. Я даже там родился, — хвастливо добавляю я.

— А разве евреям позволяют там родиться? — допытывается Либерман.

Я объясняю, что живущие в Петербурге евреи имеют право родиться. Замечаю, что наша беседа заинтересовывает малышей, и толпа вокруг меня и Либермана становятся шире.

— И синагоги там имеются? — спрашивает кто-то из ребят.

— Одна только и есть, но она вся выкована из золота.

— Из чистого золота?!

— Да. Потому что там все евреи страшные миллионеры. Бедняков туда не пускают.

— Петербург больше Житомира? — задает мне вопрос Либерман.

— Сравнил тоже, чудак! Ваш Житомир в Петербурге можно так спрятать, что сто лет будешь искать — не найдешь. Хотите знать, как велик Петербург, так я вам вот что расскажу: однажды один молодой казак с маленькими черными усиками задумал проскакать с одного конца города до другого. И вот он садится на коня и во весь дух несется вперед. А когда казак приближается к другому концу города, его уже никто не узнает…

— Почему? — одновременно вырывается из нескольких уст.

— Потому что казак прискакал уже стариком, с вот такой седой бородой и с белыми бровями.

Мои слушатели изумлены. Глаза круглятся, и рты разинуты.

Я доволен, что овладел вниманием, и с каким-то непонятным мне самому чувством радости продолжаю врать. А главное, я сам начинаю верить в то, что рассказываю.

— А хотите знать, какие там дома? — продолжаю я окрепшим голосом. — Они так высоки, что как ни откидывайся назад, как ни задирай голову, — крыш не увидишь. И поэтому иностранцы и другие приезжие, чтобы увидать крыши, ложатся на мостовую лицом вверх, и тогда только они видят вершины домов.

— Ого, вот так домишки!..

— Эх, посмотреть бы!..

— А ты сам ложился? — спрашивает меня один из слушателей.

— Каждый день ложился, — не задумываясь, отвечаю я.

— А царя ты видел? — любопытствует Либерман.

— Конечно, видел! Его нельзя не видеть: он очень высок ростом.

— Как он высок?

— А вот как: дома, вы знаете, какие там высокие, ну и вот… когда царь гуляет по улицам, он локтями пыль стирает с крыш…

— Да что ты?! Неужели! — восклицает изумленный Либерман.

— Не веришь? Спроси у классного наставника. Сегодня же спроси…

В моем тоне столько уверенности, и сам я в ту минуту так крепко верю самому себе, что сомнениям уже нет места, и маленькие слушатели загораются любопытством.

— А хотите знать, чем и как питается царь?

— Хотим, хотим! — хором кричат малыши.

— Так слушайте. Утром царь выходит на дворцовую площадь. Там стоит золотой чан с наш двор величиною. Чан доверху наполнен сливочным маслом. Вокруг чана стоят солдаты с лопатами в руках. Царица с белой булкой стоит на золотой крыше дворца. Главный министр играет в трубу военный марш. Солдаты, заслышав музыку, быстро выстраиваются, набирают на лопаты масло и бросают царю в рот, а царица…

Но тут происходит самое неожиданное: увлекшись моими рассказами, приготовишки не слышат звонка, и сам Ратнер приходит за своими учениками.

— Вот вы где находитесь!.. Хорошо же!..

При первых звуках знакомого голоса мои слушатели воробьями разлетаются в разные стороны, а я остаюсь один рядом с разъяренным учителем арифметики.

От злости Ратнер говорить не в силах, и вместо слов у него вырываются странные звуки, напоминающие икоту.

— Ты… ты!.. Опять ты… и еще раз ты… Ах, дрянь! Уличная тварь!..

Классный журнал пляшет в руках учителя. Ярость лихорадит его.

Сухое костлявое лицо, серый комок бороденки, злые колкие глаза, длинный кривой нос и широкий гнилозубый рот приводят меня в ужас.

Сухими пальцами впивается он в мое плечо и тащит меня за собой.

Я упираюсь, хочу вырваться и в то же время боюсь порвать шинель гордость моей жизни.

Маленький худенький Ратнер в вицмундире, с посиневшим от холода лицом, похож на драчливого петуха.

— Пойдем, пойдем… Пусть весь класс узнает, с кем имеет дело… Пойдем, пойдем…

В то самое время, когда наставник волочит меня по двору, Филипп и Оксана выносят из кухни ушат с помоями и останавливаются в изумлении. От стыда и страха из глаз моих выкатываются слезы.

Входим в класс. Ученики смирнехонько сидят на своих местах.

Тишина небывалая.

— Стой здесь! — приказывает учитель и ставит меня перед партами, — чтоб тебя все видели.