Вячеслав Кабанов - Всё тот же сон

— Смотри, плачет. Такой махонький, а уже понимает. Жалеет бабушку.

Была подвода. Был ли гроб или не был, не помню. Было кладбище. И где та могила, теперь уже никто не знает, никого не осталось.

А я тогда остался не совсем один. Та старушка, что увидала, как я плачу на ореховом пеньке, сказала мне, когда мы возвращались с кладбища:

— Ты будь всегда теперь хороший. Бабушка твоя на небе, смотрит на тебя, всё видит. Ты будь хороший…

А я подумал, что хорошим быть совсем нетрудно. Просто не делать ничего плохого, чего мне никогда и не хотелось.

От Бориса и раньше

Брату моему Борису посвящаю эту главу. Он много помог мне в её написании.

Борис родил Ирину, Владимира и Наталью.

Нельзя сказать, что род Кабановых скудел от Семёна-артиллериста к Борису. Скорее даже, напротив, фамилия наша избежала преобладающей склонности российского дворянства к неспешному одичанию. Склонность эту с грустью заметил Пушкин («Ныне в присмиревшей Москве огромные боярские дома стоят печально между широким двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым…»), а после едко выразил Некрасов:

…Скажу я вам не хвастая,Живу почти безвыездноВ деревне сорок лет,А от ржаного колосаНе отличу ячменного,А мне поют: «Трудись!».

Тут как не вспомнить князя Голицына, известного винодела, того, что развёл в Крыму виноградники и открыл в столице винную торговлю, а в ответ на упрёки, что де, торгуя, позорит он аристократию, отвечал:

— Работать надо! Не станем работать, революция будет…

Типун бы ему на язык!

Так вот — Кабановы работали. Отец Бориса, а мой, стало быть, прадед Владимир Семёнович, хоть и был внушителен и важен, однако не родом своим важен, а родом деятельности. Он был инженер-механик, что по тем временам очень громко звучало — и не чином, но высотою профессии. А то, что у него имение в Пензенской губернии и в Кашире дом с садом, а по семейным преданиям, скупо, — ох, как скупо! — передаваемым, был он статский советник и уездный предводитель дворянства, так это всё вторично и в часы досугов. И садом своим сам занимался, своими то есть руками. По причине практической этой жизни симпатизировал Владимир Семёнович всяческой народности и был «либеральный земец» или «просвещенный консерватор», то есть считал (как персонаж недописанной повести Толстого), что «лучше вносить свою долю просвещенного и либерального влияния в существующий строй, чем желать того, чего нет…».

Слава Богу, что, кроме преданий, сохранился один документ — письмо прадеда к деду (отца к сыну), привести которое в отрывках (а может, и целиком) было бы во многих отношениях любопытно. Но сначала несколько пояснений.

Письмо писано в Харькове, в марте 1907 года. Борис в это время продолжает ученье в сельскохозяйственной академии, а жена его Шура (моя баба Шура) уже носит первенца — дочку, мою будущую маму, она родится в ноябре того же года, а я — через тридцать лет. В письме упоминается Таня — это сестра Бориса. И ещё одно обстоятельство. К этому времени Владимир Семёнович развёлся с женой Варварой Николаевной, матерью Бориса и Тани, и, женившись на какой-то барыне (так говорилось в преданиях), которую сам же и прозвал Монархом, уехал в Харьков. Поэтому с «Мамой» у него отношения осложнённые, что видно из письма. Да вот и само письмо в том виде, как оно есть, кроме «ятей», «еров» и буквы i.

г. Харьков 11 марта 1907 г.

Друг мой Борис, письмо твое от 4 Марта получил, да все эти дни не собрался ответить тебе, так как был занят «по горло». Успевал только, с грехом пополам, прочитывать за чаем газету, а к концу дня так уставал, что не хотелось писать.

Всю Масляницу, как ты и предполагал, я провел вдвоем с Монархом… и готовил спешные доклады для Петербургского «Совещания». Только один раз ел блины, да и то только потому, что заехал ко мне А. Цеклинский и уговорил ехать в ресторан справлять Масляницу.

На этой неделе окончу последние два доклада и тогда, на некоторое время, экстренная работа покончится и можно будет заниматься немного «по вольготнее». Впрочем, я рад, когда у меня много работы. Я тогда чувствую себя гораздо бодрее.

Ты пишешь, что с уплатой 50 руб. за лекции можно немного повременить. Поэтому сделай так: в первых числах Апреля я вышлю тебе в счет этих денег 25 руб. Тогда ты возьми в О-ве вспомоществования еще 25 руб. (но не безсрочно, а на один месяц) и внеси все 50 руб. за лекции. А в первых числах Мая я пришлю тебе остальные 25 руб., которые ты и возвратишь в Общество.

Но ежели почему-нибудь это будет неудобно, то напиши, — и я немедленно вышлю все 50 руб.

Рад, что работа в лаборатории идет у тебя успешно. Работай «во все лопатки», чтобы непременно как можно скорее окончить курс.

Напиши мне: как перебивается Мама? Не нуждается ли Таня в «подкреплении» на свое содержание? Я несколько раз просил Маму написать мне об этом, но она все отвечает, что «подкрепления» не нужно. А мне кажется, что нужно. Это видно уже из того, что Маме приходится работать сверх силы… В ея годы это слишком тяжело. Напиши мне обо всем этом «по секрету». А то, ежели спросишь Маму, то она опять ответит, что ничего не нужно.

Выписал для Каширы яблонь, груш, слив и проч. В Каширу они придут, вероятно, в первой половине Апреля. Тогда и я предполагаю приехать. Хорошо бы было, ежели бы и вы все к этому времени приехали погостить в Каширу — ведь с 15 Апреля по 1 Мая будет Страстная и Пасха, так что, вероятно, и у тебя, и у Шуры, и у Тани занятий не будет? Это было бы очень хорошо: мы пробыли бы недели две все вместе и все занялись бы посадкой деревьев и кустов — было бы и весело, и посадка окончилась бы скорее.

А вести из Думы становятся погорячее. Опять начинается… Чем-то кончится? Крушеван надеется, что 7-я Дума будет уже настоящая. Я вполне согласен на этот раз с Крушеваном и тоже думаю, что 7-я Дума будет «настоящая»…

Великий исторический момент переживаем мы. Чем-то он разрешится? Что даст в ближайшем будущем? Хочется верить, что это будущее будет светло и радостно, и берет сомнение…

Слишком сильны у всех народов «буржуйные» инстинкты. Сильны они и у нас. Обратил ли ты внимание на коротенькую речь «леваго» крестьянина Семенова? Обращаясь к «правым», он говорит: «Вы правые, потому что у вас по 100 000 десятин земли. Дайте нам земли, — и мы будем правые»…