Владимир Лапин - Цицианов

Они попытались открыть ворота изнутри, но персы предусмотрительно завалили двери громадными каменными глыбами. Пришлось вводить подкрепления по лестницам, уже установленным в разных местах. Через час вся стена и башни на ней оказались заняты русскими. Но дело еще не было кончено: выходы из башен были очень узкими, и спуститься в город с восьмиметровой стены оказалось невозможно, тем более что снизу велась интенсивная стрельба. Тогда солдаты перетащили через стены лестницы и по ним обрушились на головы защитников Гянджи. Здесь сопротивление прекратилось, благодаря чему военнопленные и мирные жители избежали расправы. Но в одном месте резни избежать не удалось. Около пятисот человек заперлись в мечети, еще не зная о том, что победители проявляют неслыханную в их краях милость к побежденным. Все бы закончилось миром, но кто-то сообщил солдатам, что в мечети засели горцы, причастные к уничтожению роты егерей под командой капитана Секерина весной 1803 года. Как было сказано в официальном рапорте, «одно название лезгин было сигналом смерти всех бывших в мечети». Это стало одним из первых проявлений того феномена, который мы выше уже назвали «приватизацией войны» и который стал одной из особенностей боевых действий на Северном Кавказе вплоть до второй половины XIX столетия. «Приватизация войны» выражалась в специфическом поведении солдат и офицеров, в высоком уровне личной и корпоративной мотивации. Приказ командования сохранял значение побуждающего импульса, но терял роль абсолютной доминанты, а часто явно отходил на задний план. Подобно тому как отдельные туземные роды и племена имели «традиционных» врагов, у полков Кавказского корпуса, долгие годы воевавших с одними и теми же противниками, месть за убитых товарищей становилась главной движущей силой. При столкновении с «незнакомым» неприятелем солдаты исполняли присягу, степень их жестокости определялась горячкой боя. При встрече же с врагами «заклятыми» ситуация была иной — раненых добивали, пленных не брали. За жестокое избиение егерей в районе Кварели своими жизнями платили сотни горцев во всех случаях, когда солдаты по какой-то причине считали, что их противники — «те самые ироды». Не обошлось без эксцессов и в других местах. Участвовавшие в штурме грузины-милиционеры припомнили гянджинцам, что именно те вместе с эриванцами зверствовали в Тифлисе в 1795 году. Грузинский царевич Давид, современник событий, писал о разорении Гянджи: «…Так как грузины имели злобу на жителей оного, то князь Цицианов не мог воспрепятствовать оным грабить и разорять город, где большая часть жителей мужского полка побита, а женского взята в плен, а сам хан умерщвлен»[714].

Несмотря на обещание предать всё мечу и огню в случае сопротивления, Цицианов на удивление мягко обошелся с побежденными, всячески демонстрируя милосердие. Он приказал дать приют ханскому семейству, отпустил вдову хана к родственникам в Нухинское ханство. Стоит сказать, что гянджинцы, благополучно пережившие штурм 1803 года, четверть века спустя отплатили русским совсем по-другому. В начале следующей войны с Персией, 1826—1829 годов, население города подняло мятеж и вырезало роту, которая замешкалась и не смогла вовремя соединиться с основными силами.

Сразу после взятия крепости Цицианов отправил всеподданнейший рапорт Александру I: «Поздравляю с Новым годом и с новою победой! Победоносные российские орлы парят над башнями Ганджи, а главная мечеть обращена в храм истинному Богу. Целый месяц держали мы крепость сию в самой крепкой осаде. У осажденных не было ни воды, ни дров: пять раз требовал сдачи города: угрожал, убеждал, обещал высочайшим именем премилосердного моего государя оставить хана владельцем и данником России; но ничто не могло превозмочь упорства и буйства Джават-хана Ганджийского. Кроме штурма мне ничего не оставалось делать. Высокомерие хана, позднее время года, умножение больных и недостаток фуража, а выше всех бедствий неслыханный для русских войск стыд — отступить от крепости, не взяв ее, поставили меня в необходимость прибегнуть к единственной и кровавой мере взять крепость приступом! Он совершен с помощью Всевышнего, оружие российское благословляющего сегодня 4 января на рассвете с невероятным успехом и малым уроном, в полтора часа времени. Крепость Ганжинская взята. Наши солдаты дрались как львы. Джават-хан и сын его Гуссейн пали жертвами его упорства. Но к чести солдат, ни одна из 8600 женщин, свезенных жестоким ханом в залог верности их мужей, и ни один младенец не погибли. Человеколюбие и повиновение моему приказанию доселе при штурмах неслыханные. Остальные два сына ханских в самом начале штурма перелезли через стену и скрылись. Такая оплошность с нашей стороны произошла от малочисленной при моем корпусе конницы. Татарская же, кроме грабежа, не способна ни к какой верной службе. Ханские сыновья пробрались к самухскому владельцу Шерим-Беку, зависимому от Ганжи. Я их требую вместе с подданством его России. Местное положение Ганжинской крепости повелевает всем Адрибейжаном (Азербайджаном. — В. Л.). Вот почему сие завоевание первой важности для России. Что касается до меня, то я еще не пришел в себя от трудов ужасной картины кровопролитного боя, радости и славы. Счастливый штурм сей есть доказательство морального превосходства русских над персиянами и того духа уверенности в победе, который питать и воспламенять в солдатах считаю я первой своей целью»[715].

Взятие Гянджи было победным дебютом царствования Александра I. Его войска взяли одну из азиатских твердынь! Это потом он собьется со счета, принимая ключи капитулировавших крепостей в Финляндии, Молдавии, Польше, Германии и Франции; это потом его будут называть победителем самого Наполеона. Очень важным было также то, что полки под руководством Цицианова сумели выполнить установку императора на демонстрацию покоряемым народам его «безмерного человеколюбия». Александр I любил войну и победы, но желал избегать при этом крови, людских страданий, разрушений и всего прочего, что травмировало его впечатлительную натуру. Поэтому все понимавшие подтекст официальных бумаг особо отметили содержащиеся в реляции слова о гуманном поведении победителей. Не ускользнуло это и от внимания Ф.В. Ростопчина, одобрившего включение в рапорт слов о том, что «…милосердие государя проложило след и в сердца разъяренных солдат»[716]. Цицианов представил красочный рапорт о штурме и о многочисленных подвигах всех в нем участвовавших. Сильным ходом было переименование города в Елисаветполь — в честь супруги императора Елизаветы Федоровны. Царь наградил главнокомандующего орденом Святого Александра Невского, щедро раздал чины и ордена офицерам, а каждому нижнему чину досталось по рублю. Последнее вызвало у князя неоднозначную реакцию. Прочитав «в издаваемых ежедневно Высочайших приказах» о том, что «войска, бывшие в один день при разводе (параде. — В.Л.) в Петербурге, за исправность получили также по рублю на человека», Цицианов «имел дерзость представить императору просьбу, чтоб позволено было нижним чинам, бывшим при штурме Ганжи, на полученных ими рублях сделать скважины и на каких-нибудь ленточках носить их на мундирах в знак отличия от полученных другими за развод. Сей поступок его, — пишет С.А. Тучков, — остался без ответа»[717]. Однако прошение Цицианова не прошло даром. По распоряжению Александра I была изготовлена серебряная медаль с царским вензелем на одной стороне и надписью на другой: «За труды и храбрость при взятии Ганжи 3 января 1804 года».