Михаил Пришвин - Дневники 1926-1927

Я не очень хорошо в это утро стрелял по бекасам, два раза промахнулся, потому что выжидал из-за положения собаки: я был от нее далеко, и дробь могла ее поранить. Раз обзадил, другой раз взял слишком вперед. Все бекасы, однако, сидели удивительно крепко, некоторые перемещались, как дупеля, на недалекое расстояние. Были и молодые, которых я не стрелял: всего я убил до 7 у. трех бекасов и трех дупелей. Особенно меня порадовал последний дупель, найденный мной на кочковатой поскотине далеко от кустов. Это означало, что дупеля стали показываться и на больших открытых пространствах. Впрочем, больше я не нашел. Возможно, что Кента на таком большом пространстве и прошла нескольких. Завтра я это проверю.

Вот как чудесна эта утренняя охота, ведь никто меня не видел. Солнце было уже довольно высоко, а месяц все оставался, но когда исчезла его звезда, я не заметил. Только в 7 у. с разных сторон вдали из кустарников стали выступать стада.

Когда я вернулся с дупелями, Петя только вылезал из сарая. Увидев дупелей, он даже чаю не стал пить, пошел в лес и к обеду принес пару молодых тетеревей в черном пере. Выводок был из трех молодых. Он отправился сегодня в Константиново на утиный перелет, переночует у сыровара и проберется на Мергусову бель за дупелями. Я завтра пойду с Ромкой искать тех дупелей, которых тогда во время сенокоса не мог взять. Мне думается, что они спрятались в тростниках, около которых теперь выкосили, нет ли теперь их на скошенном?

17 Августа.{70}

Первый дупель. Удивительно, как я раньше не догадывался искать дупелей возле тростников, как не догадывался я, что это место их гнездований, — а на сухой холм они выбрались очень просто: он же прямо прилегает к тростниковому болоту. На скошенной полосе Ромка причуял, раскорякой повел, остановился, и дупель вылетел. Упал в траву Ромка, по приказанию лег, хотя видел падение птицы. Потом я велел ему искать, и он тихо подвел к убитому. Второй дупель. В скошенном мягком месте, где кочки проваливаются под ногой, рядом с той выкошенной, где был убит первый дупель, Ромка стал ползать, но раньше стойки дупель вылетел из-под меня, пришлось неловко, и я промахнулся. Ромка был пущен разыскивать переместившегося, напоролся на него и так испугался, что даже присел и смотрел, как он летел в мою сторону, а когда я убил его и поднял вверх руку, лег, не сходя с места.

Третий дупель. Я слишком долго отпустил собаку, и когда он стал подходить, пришлось подбежать. Я успел подойти к вылету, но рука от пробега дрожала, и дупель был ранен в крыло. Ромка подошел к нему с моего разрешения, дупель прыгнул из травы перед его носом, закричал по-своему, побежал. Я велел Ромке лечь и на его глазок поймал.

Четвертый дупель. Вылетел у меня из-под ног, я убил его, и он упал перед Ромкой. Крикнул «тубо», и Ромка не тронулся.

Не оставалось сомнения, что это были те самые дупеля, которые тогда разлетелись в тумане. Их было шесть, один был убит, значит, оставался еще один. Но мне захотелось пострелять по бекасам, и потому я пошел к нескошенным полосам к Вытравке. По пути с некошеной полосы сорвался тот дупель, по которому Лева стрелял («Левин дупель»), и перелетел в кусты. Возле Вытравки мы нашли только одного молодого бекаса, он долго бежал в траве, и Ромка, нелепо снижаясь, добирал его. Я убил молодого только, чтобы доставить удовольствие Ромке.

5-й дупель. Возвращаясь домой, я зашел на то место, где мы сегодня взяли 4-х дупелей, хотелось проверить, не прошли ли мы. На скошенной полосе Ромка стал причуивать, сделал стойку, ползал, делал круги, возвращался и опять корячился. Я подумал, что мы были на месте 2-го убитого и это он выделывает по старым следам. В это время через дымок облаков стало припаривать солнце, дупель разлежался до того, что я чуть не наступил на него. Я услышал сзади себя его гулькание, обернулся и успел схватить его выстрелом в угол.

Шестой дупель. Оставалось последнее необысканное место, узкая полоса некошеной, густой травы возле тростниковых зарослей. Ромка там стал на всем ходу как вкопанный. Дупель взлетел и тряпкой свалился от выстрела.

Так взято было сегодня из-под Ромки 6 дупелей и бекас. Можно еще многого желать от него в выработке формы поиска, устойчивости от стоек, но что это исключительно послушная собака, что на болоте можно с ней охотиться уверенно и успешно, что она в эту же осень также хорошо пойдет и в лесу — в этом нет никакого сомнения. Собака в руках, собаку я «съел».

Но как ни послушен Ромка, все равно ему никогда не достигнуть грациозности и, главное, удивительно умной расчетливости его матери. Ее заместительницей вижу только Нерль, с ее стеклянными глазами, всегда думающими. Нерль, мне кажется, выражает еще больше собой то особенное, что есть в Кенте. Трудно выразить, что это такое: как будто это холодок, сопровождающий мысль, но что-то еще… (трагическое преобладание разума). Буду искать выражения.

Таким образом, я истребляю местные, гнездовые дупеля. Мне приходит в голову тревожная мысль, что ведь так можно и всех истребить, и некому будет в будущем году прилетать на место гнездований.

Могу я сказать, что собака моя «единственная», лишь если знаю, какие собаки у других, но если я знаю только свою собаку, то как можно утверждать ее превосходство. (Это годится для рассказа о «друге человека», в котором (Бородин) влюбляется в свою собаку зря). Хорошее слово «кругозор» (горизонт).

Дома муха заела. Перешел спать в сарай. Лезу наверх, под крышу. Перед моими глазами гнездо ласточек, в один, два ряда молодые, налево и направо. Мать прилетает с червячком, прицепляется к гнезду и коротким движением головы передает червяка птенцу, это короткое привычное движение мне напоминает из моего детства богослужение, всенощную, когда множество лбов подставляется священнику для помазания, и он тоже, как ласточка, таким же коротким движением помажет тебе лоб. Я заметил, что ласточка, постоянно улетая и возвращаясь, действует безошибочно, сначала одному даст, потом другому. Значит, думал я, она, добывая червей, все время держит у себя в памяти, что дала левому, положим Петру, а потом надо дать Павлу. Но все оказалось иным, когда вслед за одной ласточкой, может быть, самкой, прилетел самец и сделал то же самое, что и самка. Значит, что не одна ласточка работала, а две, и очень возможно, что одна ласточка кормит одного, другая — другого.

Вечная молодость «Юрки» повеяла на меня из Вашего письма ощутительно. Я должен был сильно напрягать память, чтобы вспомнить Авдотью Столярову — и вспомнил! и что Лизу спас — вспомнил, все до точности, даже, что Якову Макаровичу говорил глупости, которые он будет носить в себе до гробовой доски. А сколько, значит, всего-то забытого собой, и посеянного, и живущего не знаемо! И дальше… где то, удерживающее все это Сознание, и как велико потом, и как велико это Сознание! Вот это чувство великого, — как передать его другим людям, как их на этом воспитать? Так, начав от Юрки, я кончил политграмотой и стал думать о конце Вашего письма, о войне. Я верю Вашим словам, но только слово «война» стало таким же сложным понятием, как <1 нрзб.> и т. п. Я понимаю Ваше чувство грядущей войны, как все равно бывает иногда: «так жить нельзя». Другой спросит: «А как же война?» И вот тут, не видя выхода разумного, говорит «война». Вы знаете, когда в нашем сельском кооперативе не подвозят сахару и начинают его выдавать фунтами — по книжкам, то крестьяне окрестных деревень наряжают подводы за солью и берут десятками пудов. Так выходит, что недостаток сахару вызывает прямой спрос на соль, и все это потому, что люди бесконечно, до обморока напуганы войной и голодом. Но из этого опять-таки не следует вывод, что не будет войны, напротив… Впрочем, Вам известно, что я никуда не годный политик. Я это теперь так сознаю, что стал через то даже хорошим политиком, до того плох, что хорош — нет сахару, беру соль, т. е. оставшийся кусочек своего бытия на земле во всей его правде. И вот когда беру его в правде <6 нрзб.>.