Михаил Пришвин - Дневники 1928-1929

Мы этого не знаем. Но не надеяться на это, значит, предать себя отчаянию.

А. Эйнштейн».

<Газетная вырезка> Р. Роллан — Федерации писателей.

«Дорогие мои друзья!

Я присоединяюсь к вам в этот день всеобщего братства человеческого труда. Пусть никогда не будет у вас сомнения в самой тесной моей близости к России! Что бы ни случилось в будущем, живой или мертвый, я хочу, чтобы мое имя осталось записанным среди непоколебимых соратников новой России! Возьмите его, как один из боевых флажков, с собой, в ваши битвы за создание более справедливого и лучшего мира!

Вам, советские писатели, я должен в особенности сказать следующее:

— Никогда не уставайте любить жизнь — жизнь действительную, жизнь вашего народа, жизнь наших братьев — людей! Погружайте в нее корни вашего искусства, и пусть ваш разум будет всегда озарен добротой! Гоните от себя низменный эстетизм той лже-аристократии ума, которая в сегодняшней Европе высокомерно избегает социальной действительности, ее страданий и ее битв, тщеславно забавляясь своими бесплодными играми! Горе сухим ветвям, отрывающим себя от живого ствола человечества! Будем вмещать в себя все радости и муки всех людей! Они принадлежат нам. Мы принадлежим им. Пусть же в наших венах течет красный поток единой и всеобщей жизни!

Ваш французский брат

Ромен Роллан

Вильнев, 23 апр. 1929 г.».

К этим людям, подобно Роллану и Горькому и т. п., у меня начинает пробуждаться незнакомое мне чувство «классовой» ненависти, а вернее, того самого, что испытывали мужики в прежнее время, слушая слова прекраснодушных господ. Является вообще сомнение в давно уже принятом на веру закате Европы. Может быть, говорят об этом не столько чуткие, сколько «сытые», т. е. перекультуренные люди и в то же время слабые.

<Газетная вырезка> Истрати о Горьком.

«Этими литературными откровениями по существу ограничиваются мысли Истрати о современной советской литературе, если не считать уже совершенной непристойности, которую себе позволил этот человек по отношению к Горькому: на вопрос бойкого французского интервьюера, верно ли, будто рабочие на фабриках переименовали Горького в «Сладкого», Панаит Истрати фарисейски-сокрушенно ответил: «Увы, это правда! Это, пожалуй, не вина Горького, но всегда так бывает, когда власть, будь она даже революционная, вмешивается: люди, даже наиболее искренние, вынуждаются отказаться от лучшей части своего я».

«При нынешнем советском режиме, — уверяет Истрати своего собеседника, — художник не может творить по своему вдохновению (á la fantaisie), и пролетарский шаблон так же тяжел, как и всякий другой.

Это одна из тех проблем, которые меня беспокоят больше всего, особенно после того, как я констатировал, с какой развязностью поощряют всех так называемых «творцов», которые соглашаются быть «в линии».

Весенний разрыв.

(Начало рассказа): Если бы читатели моих весенних путешествий знали, какою ценою даются весной мне мои путешествия, какой убийственный разрыв совершается в моей душе, пока я решусь куда-нибудь ехать. Жизнь моя весной вроде весеннего потока — столько препятствий, и столько перемен!

Описать ход весны, встречу с Зазубриным и проч.

NB. Мысль об этих шариках была, конечно, у каждого в голове, но так далеко назади, что достать ее не было никакой возможности. И как не клюнуть этой мысли по сердцу десятки, может быть, даже сотни раз, если на коробочке с шариками было крупно напечатано: «Верная смерть» и мелко: «Крысам, мышам и всем грызунам». Никто из нас, однако, не позволял себе «допустить» эту мысль, потому что коробочка с ядом для крыс была накануне смерти Кенты предоставлена в распоряжение жены, и было бы слишком тяжело для нее…

— Ты о чем думаешь? — спросила меня она.

Я прямо ответил:

— О шариках.

— Не думай, — сказала она.

<На полях> Выход из класса.

Большинство, если не все научные книги, которые берешься читать, потому что о них шумят и как-то неловко не знать о них, я заметил, производят сильное впечатление только тем, что отвергают все предшествующие гипотезы о предмете, даже и ту, с которой родился и в первых классах заучил как «азбучную истину». Через это разрушение привычных берегов сознания является готовность и доверчивое расположение к новой гипотезе.

В беллетристике есть прием, в детстве и юности всегда меня удивлявший. Ну вот, просто сказать, заведомый негодяй этот герой, но автор так заинтересует читателя, что с замиранием сердца следишь, как бы этого негодяя не поймали.

История научной мысли вся состоит из таких героев-Гипотез, которые появляются, шумят, их ловят, за ними охотятся, но безуспешно, потому что герой-Гипотеза появляется только потому, что старые герои изжиты. Новый герой господствует над умами до тех пор, пока не израсходует себя, после чего появляется новейшая гипотеза, в корень отвергающая предшествующую.

И все-таки наука движется. Только движется она совсем по-другому, чем представляется тем, кто приступает к чтению научной книги «со страхом Божиим и верою» или с наивным «хочу все знать». В нашей стране это полу сознание, эта догма, выдаваемая за метод, господствует, заполняя всю середину — от первобытных людей до людей, владеющих научной методикой. Господство этого «полусознания» будет продолжаться до тех пор, пока новые возможности действия в жизни не дадут новое понимание этим массам науки со стороны ее «полезности». Американизм — единственное средство спасения от догм, облеченных в форму научного метода.

С пользой для себя читаю только те научные книги, в которых нахожу подтверждение, а чаще расширенное, более умное понимание и раскрытие моих собственных догадок. Как много я думал о ритме моего труда, отвечающего ритму смены времен года.

Много раз я даже пробовал создать свой календарь, начиная с «весны света». Но в конце концов я все это бросил, понимая в природе только два времени года, отвечающих ритму моего собственного дыхания: планета, весь мир дышит совершенно так же, как я, вдыхание — одно время года нашей планеты, весеннее, выдыхание — другое, осеннее. Все дело во времени: планета раз дохнет и выдохнет — это год; быть может, существуют мельчайшие организмы, так зависящие от моей собственной жизни, что один мой вдох для них все равно, что для меня годовой вдох планеты.

Я всегда чувствовал смутно вне себя эту ритмику мирового дыхания, и потому научная книга Вернадского «Биосфера», где моя догадка передается как «эмпирическое обобщение», читалась мной теперь, как в детстве авантюрный роман. И мне теперь стало гораздо смелее догадаться о творчестве так, что, может быть, эта необходимая для творчества «вечность» и есть чувство не своего человеческого, а иного, планетного времени, что, может быть, эта способность посредством внутренней ритмики соприкасаться с иными временами, с иными сроками и следует назвать собственно творчеством?