Иван Лаптев - Власть без славы

Но для меня все это имело малое значение, как и плохая кормежка. Она все-таки была куда как лучше нашей деревенской голодухи. Не смущала меня и наша роба, потому что впервые в жизни я надел белье, получил ботинки по размеру, шинель и даже суконные брюки, что вообще было почти роскошью. Да и спал уже не на полу, а на кровати, застеленной чистыми простынями. Самым же главным открытием и счастьем была библиотека. Теперь у меня собственная библиотека побольше и, надеюсь, получше той, но тогда 2–3 тысячи книг вызывали во мне просто дрожь.

Библиотекарь, жена нашего директора, Мария Чебоксарова, отчество, к сожалению, забыл, заметила меня сразу, что, думаю, было нетрудно: я прибегал туда каждую свободную минуту. Она стала оставлять меня в библиотеке, когда уходила по своим делам, дала мне ключи. Я выдавал книги, принимал книги, записывал ребят в очередь на какое-то чтиво, но наступала минутка, когда можно было запереться, залезть на верх стеллажа, перебирать книги и читать, читать, читать. Постепенно и стихийно выработалось умение быстрого чтения, я «глотал» все подряд.

За этим занятием меня и застукал замполит училища Алексей Тимофеевич Клецко. Высокий, весь изломанный ранениями на фронте, еле двигающийся, он возмещал все голосом. Наверное, такой была иерихонская труба. Когда он, встав посреди двора, рявкал: «Строиться выходи-и!!!» — его слышно было на всех четырех этажах нашего здания по улице Долгирева, 44, через любые стены и окна.

Как-то я забыл закрыться и зачитался. Он снизу заметил свет в окне, поднялся на 3-й этаж, проковылял в библиотеку. Я чуть не свалился со стремянки, когда он вопросил: «Ты чего здесь делаешь? Книги воруешь?» Выслушал мои объяснения, помягчел: «Чего ж ты там, на верхотуре, глаза портишь! Бери свою книжку, пойдем ко мне в кабинет». Кабинетом был маленький закуток, где с трудом умещались письменный стол, два стула и сейф, но была настольная лампа. Клецко дал мне ключ, и два года обучения его «кабинет» был моим пристанищем, хотя вскоре я уже записался в городскую библиотеку и стал часто наведываться туда.

Учеба в училище меня, как обычно, не волновала, если не вспоминать о мастерских. Там я проявлял себя вполне посредственно — и по пальцам молотком лупил, и инструменты плохие делал (мы должны были стать слесарями-лекальщиками). Все мое быстрое соображение куда-то исчезало, если требовалось определить, как лучше обработать болванку, скажем, кронциркуля или пассатижей. Зато в классах мое положение было просто прекрасным: после того как на первом экзамене по физике я решил задачи за половину группы, мне стало вольготно. В то время в ремеслухе процветало дикое хулиганство, все мы носили в кармане или в рукаве ножи, регулярно устраивали драки с местной шпаной, правда, потом с ней «закорешились». Мне группа категорически запретила выбегать на эти драки. Во-первых, толку от меня было мало — будущий чемпион и рекордсмен СССР не мог подтянуться на перекладине больше трех раз, а в строю стоял на левом фланге, недокорм сказывался, потом я вырос. Во-вторых, самое противное для всех ремесленников — это экзамены, и они просто боялись повредить «компьютер». Во всяком случае, Олег Манжос, громадный парень, который уже на втором году обучения сел за вооруженный грабеж, брал меня за шкирку и приказывал: «А ты сиди!» Постепенно привыкли ко мне и преподаватели-мастера и, ставя трояк за какой-нибудь косой молоток, который я сотворил, говорили: «Да, малец, не по этой ты части».

После училища первый год мы работали кочегарами, краны-то были паровыми. Зимой нас направили в ад — на завод имени Баранова углевозами. Паровой котел высотой в четырехэтажный дом, потребление угля за смену до 10 тонн, и ты должен эти десять тонн подвезти по эстакаде на вагонетке, которую надо было самому толкать, да еще и шлак вывезти на этой же вагонетке на другую эстакаду, где уже возвышался террикон такого шлака. Не то чтобы мы уставали — силы не хватало. Приходилось, как при ходьбе через лес и снега, говорить себе: «Ну давай же, давай, ты же должен это сделать, ты же здесь один, на помощь к тебе никто не придет». Но ночью, чтобы повернуться с боку на бок, приходилось сначала перекладывать правую руку, а потом уж переворачиваться самому.

Через год мы стали машинистами. Это было уже совсем другое дело. Пошли заработки, сами мы как-то заматерели. Но пошли и тяжкие проблемы — многие однокашники начали пить, пускали в драках в ход ножи — и отбывали в не столь отдаленные места. Из группы в 24 человека только пятеро избежали этой участи. Все пятеро жили в одной комнате — повезло и здесь.

Через год после ремесленного «университета» я решил, что надо расти над собой — отправился в вечернюю школу рабочей молодежи № 8. Там учились два моих приятеля, они перешли в 9-й класс, сел с ними в этот класс и я. Учителя поворчали, но потом успокоились. Удалось даже закончить 10 классов с медалью, правда серебряной: написал в сочинении советскую власть с большой буквы, поставили будущему литератору «четверку».

В эти же два года я дважды закончил курсы повышения квалификации крановщиков и школу командного состава речного флота по специальности судовой механик-дизелист. Скрестив крановщика с дизелистом, портовое начальство посадило меня на экскаватор, освоился достаточно просто.

Серебряная медаль за школу соблазнила меня оставить работу и пойти на дневное отделение Сибирского автодорожного института. Вступительные экзамены медалисты тогда не сдавали, и я подумал: «А-а, попробую. Не потяну — на кран вернуться всегда успею». Начал учиться, показалось легко, особенно по математике, физике, гидравлике, теории машин и механизмов. Знаменитый сопромат — сопротивление материалов — вообще стал моим любимым предметом. Первую сессию сдал на «отлично», получил повышенную стипендию, вторую тоже. Летом, правда, вернулся в порт, опять на кран, чтобы за время каникул заработать на продолжение учебы, — к этому времени у меня исчезла даже теоретическая надежда на поддержку: мать умерла, семья разлетелась по разным деревням. Даже когда я получил Ленинскую стипендию, никто уже не мог порадоваться этому вместе со мной.

Вот теперь я смог вполне ощутить прелести студенческой жизни и уже не дергаться, чтобы то бежать на разгрузку барж, то преподавать на каких-нибудь курсах, то давать уроки математики местным недорослям. Я стал работать в нескольких научных кружках, был даже избран председателем студенческого научного общества, мои работы по начертательной геометрии и курсовые проекты по дорожным машинам висели на стендах, рассказывали друзья, почти двадцать лет. Пустячок, а приятно.

Но главное, я занялся спортом. Сначала побежал на коньках, попал даже в студенческую сборную Омска и выступал на первенстве СССР среди студентов, ничего приличного не показав. Летом сел на велосипед на треке, попробовал покататься в гонках за лидером и неожиданно выиграл первенство города. Поехал на первенство России в Москву в 1958 году. Туляк Вася Федин в гонке на 50 километров обошел меня на 14 (!) кругов. Я решил бросить это дело. Переключился на лыжи, что сибиряку больше подходит. Но ходить на лыжах и бегать — две очень большие разницы. Пришлось тренироваться всерьез. Вроде бы побежал уже под нормативы мастера. Но летом опять уговорили защитить честь города, поехать на соревнования в Симферополь.